UCOZ Реклама

Татарское историческое общество

Годы, проведенные с Мусой

(Из воспоминаний Латыфа Хамиди)

   На мою долю выпали долгие годы светлой дружбы с Мусой Джалилем, годы совместных исканий и находок. Как-то так получилось, что наша юность во многом одинаково сложилась, мужая, мы рядом шагали по жизни, всегда легко и просто понимая друг друга. Прежде всего, в наших судьбах и душах тесно переплетались поэзия и музыка, это рождало много общих взглядов и интересов. Каждый из нас выбрал для себя основное: Муса поэзию, я музыку. Но литература оставалась для меня слишком значительным явлением, а горячая любовь Джалиля к музыке привела его в оперное искусство.

   ...Весной 1924 года я приехал в Казань, где мы встретились.

   Я почему-то представлял Мусу высоким, солидным человеком в пенсне, полагая, что едва ли он захочет со мной даже разговаривать. Но он оказался обаятельным и простым, темноволосым, небольшого роста юношей. На нем, как и на мне, была белая косоворотка. Оказалось, что мы с ним одного года рождения. Беседа наша сразу приняла дружеский характер. Заговорили о стихах, на которые можно было написать музыку. Провожая меня, Муса показал стенгазету, где было напечатано его стихотворение. Он был редактором этой газеты.

   Мой новый друг ввел меня в круг литераторов, познакомил с членами кружка молодых татарских писателей: Кави Наджми, Аделем Кутуем, Ахметом Исхаком. Тогда я еще не был устроен с жильем, приходилось ночевать где попало. Неоднократно оставался у Кави, который жил в гостинице. Его супруга, помнится, была в отъезде. Однажды мы пришли ночевать к нему вместе с Аделем Кутуем. Они с Кави были очень дружны. Нам хорошо было втроем, до рассвета проговорили о литературе. Если не ошибаюсь, в той же гостинице жил Галимжан Ибрагимов. По моей просьбе меня познакомили с ним. Посоветовавшись с Кави Наджми, я отдал два своих стихотворения в газету Кызыл Татарстан.

   Муса заканчивал рабфак, вел общественную работу, был очень занят, поэтому мы редко встречались. В ту зиму, помню, была поставлена пьеса Мусы Бибкэй, очаровательное произведение. Позже, будучи в Татарской оперной студии в Москве, Муса, вспоминая Бибкэй и другие свои пьесы, считал их годными для оперного либретто. Помню, как он говорил: К сожалению, теперь не до них, надо писать на современную тему. Если нужно будет, потом на их основе заново напишу либретто.

   В 1927 году мы снова встретились. Приехав в Москву для поступления на композиторское отделение Московского музыкального техникума, я узнал, что Муса находится в Москве и, конечно, поспешил увидеть его. Он рассказал о том, что зачислен на филологический факультет Московского университета и назначен редактором детского журнала, который будет издаваться в Москве. Я тоже совмещал учебу с преподаванием музыки в московских татарских школах. Но для занятий со школьниками и пионерами нужны были новые песни.

   В те далекие годы, кроме Султана Габаши и Салиха Сайдашева, не было еще профессиональных татарских композиторов, да и они только начинали свой творческий путь. Пришлось самому писать детские песни. Я обратился к Мусе за помощью; с этих пор началось наше творческое содружество. Он переехал в наш дом и поселился у рабочего типографии Газиза Усалиева. Муса всегда очень рано вставал, делал зарядку, обтирался мокрым полотенцем и, наскоро позавтракав, убегал на работу. Целыми днями его не было дома, возвращался он лишь к девяти-десяти вечера и тут же садился заниматься: писал, читал, правил рукописи. Распорядок его рабочего дня был примерно таким: с утра работа в редакции, потом в типографии, позже лекции в университете или какое-либо совещание в райкоме. Иногда он бывал у рабочих, у школьников: делал доклады, читал стихи, организовывал литературные кружки. Он всегда был деятелен, полон творческой энергии. Не заставая его дома, я оставлял записки на столе в его комнате. Чаще всего это были просьбы о новых текстах для детских песен. На другой же день он успевал занести готовое стихотворение! Прежде чем оставить, прочтет сам и спросит: Ну как, подходит? Я бывал счастлив! Его стихи всегда очень легко ложились на музыку, и, конечно, я с радостью принимал их. Несмотря на это, он забежит через день-другой, подправит что-то, заменит то или иное слово, иногда даже перепишет все заново.

   Это творческое взаимопонимание побудило нас начать работу над более сложными произведениями. Дня начала решили организовать одноактное музыкальное представление. Лейтмотивом решили взять известную татарскую народную песню Когда дуют осенние ветры. Нам хотелось противопоставить светлой радостной жизни нашей молодежи тяжелую долю молодых пролетариев за рубежом. Муса с жаром взялся за работу, сделал наброски нескольких стихотворений. Все больше увлекаясь работой, он сказал: Не торопи меня, Хамиди, это произведение может получиться интересным, актуальным и очень нужным молодежи. Я хочу обдумать все основательно. Тем более, как он говорил, это была его первая серьезная работа с композитором. Однако в силу ряда обстоятельств музыкальная картина Осенние ветры осталась незаконченной. В этой работе выявилась музыкальная одаренность Мусы и трепетное, глубокое восприятие народного творчества. Песню Когда дуют осенние ветры Муса любил с детства, а в школе пел ее со словами Тукая. Он легко и хорошо играл на мандолине, воспроизводя любую знакомую мелодию, мастерски исполнял татарские народные песни. Мы часто музицировали: я играл на пианино, а Муса пел, подыгрывая на мандолине. У него был небольшой, но приятный баритон. Он признавался, что, сочиняя стихи, он напевает какую-либо любимую песню. Поэзия Джалиля поет. Читая его стихи, будто слышишь звучание мелодии, потому нам, композиторам, легко писать музыку на его слова.

   Однажды Муса сообщил мне, что начинает издавать новый журнал для молодежи Ударник и предложил написать для его первого номера музыку на стихотворение Юнгштурм. Стихи понравились, я быстро сочинил песню и отдал Мусе, но возразил против названия. Он не сразу, но уступил. Так родилась Песня комсомолии. Слово юнгштурм осталось лишь в ее тексте.

   Уже на третьем курсе музыкального техникума пора было приступать к более значительным музыкальным произведениям, я попросил Мусу для начала написать романс. Вскоре он принес мне стихотворение, начинающееся словами: Слушал ли ты плеск волн?, которое и стало текстом будущего романса, одного из первых на татарском языке. Первыми были и наш Первый вальс и татарский марш Веселая молодежь.

   Мы с Мусой решили на страницах журнала Дитя Октября дать детям элементарные знания по музыке. Чтобы сделать это интересно, решили написать цикл в виде переписки двух ребят. Я сочинил предполагаемые письма и отдал Мусе. Через несколько дней он мне сказал: Вот твои письма, прочти-ка! От моих писем ничего не осталось, он обработал их, заново переписал, а подпись сохранил мою. Прочитав, я возразил: В твоей обработке письма получились замечательными, почему же ты не поставил и свою подпись?. Тогда Муса показал мне ряд статей и рассказов, подписанных псевдонимами Апуш, МЖ, М и пояснил: Как ты думаешь, кто написал все это? Мал пока авторский коллектив, мне приходится многое делать самому. В наших письмах лучше обойтись без моей подписи. Так он оставил их за мной, хотя его труда было больше. Кстати, псевдоним Апуш возник так: мы рассматривали юношеские снимки Мусы, на одном он был похож на молодого Тукая, которого в детстве называли Апушем. Мы глубоко чтили великого поэта, и мне было приятно так обращаться к Мусе, а он не возражал. Апушем назывался он лишь между нами. Муса был очень скромен, не хотел, чтобы подчеркивали его известность.

   Я всегда любил стихи Мусы для детей и с удовольствием работал над ними. Но в те годы сдержанно относился к его некоторым стихотворениям для взрослых. Для этого были причины. Еще до знакомства с Мусой, в юности, первым поэтом, о котором я слышал, которого читал и видел, был Хади Такташ. С голубыми глазами, с длинными волосами, вдохновенный романтик, взволнованно, с глубоким чувством читал он на сцене свои стихи. Лучшего чтеца, чем Такташ, среди татарских поэтов я до сих пор не встречал (а слушал я со сцены большинство наших поэтов). Даже великолепный темпераментный Адель Кутуй уступал Такташу. Все это способствовало необыкновенной его популярности: его горячо любили, не отпускали со сцены, награждая несмолкаемыми аплодисментами.

   Я считал Такташа самым интересным татарским поэтом. Мне навсегда запомнились его добрые советы старшего и встречи с ним в Ташкенте, в Казани, в Москве. Потому я подчеркнуто критически относился к другим поэтам, в том числе и к Джалилю. И не скрывал этого. Иногда в разговоре советовал Мусе учиться у Такташа мастерству и форме. Муса не возражал, признавал огромную поэтическую силу старшего собрата, блестящее мастерство, но, вероятно, под влиянием РАПМа, ему хотелось видеть в нем чистого пролетарского поэта.

   Однажды мы горячо поспорили о поэтах Хади Такташе и Мансуре Крымове. После спора Муса сказал: Послушай, Хамиди, этого не понимают многие, не только ты. Я хочу основательно обдумать и написать статью об этих поэтах. Вскоре в объединенных 5 6 номерах журнала Ударник за 1931 год вышла статья Джалиля о двух поэтах, доказавшая, что он был эрудированным, беспристрастным, сильным критиком.

   В 1931 году Хади Такташ скончался. На собрании татарских писателей Москвы, посвященном его памяти, Муса выступал с искренним волнением, выражая свое глубокое уважение к ушедшему поэту. Как сейчас помню его слова об огромной утрате татарской литературы, о бесценном творческом наследии Хади Такташа, о необходимости бережно сохранять и изучать его наследие. А после собрания сказанное им с горькой досадой: Эх, Такташ, слишком рано ушел из нашей среды. Обидно, ужасно обидно!

   Так мы с Мусой, бывало, горячо спорили, но это не отражалось на нашей дружбе. Он считал эти споры полезными для нас обоих. Но Муса был сильнее меня во многом, хорошо разбирался в политических вопросах, был членом партии. В решении сложных споров, конечно, был авторитетом для меня. Не только я, но и другие товарищи относились к Мусе с большим уважением и доверием. По его совету я посещал собрания московских татарских писателей, под благотворным влиянием литературной среды писал статьи на музыкальные темы, которые печатались в газетах и журналах.

   Одно время Джалиль работал ответственным секретарем московской организации татарских писателей. Собирались чаще в редакции газеты Коммунист. Как-то я застал там Мусу за чтением своего отчетного доклада для собрания писателей. Его окружали Ахмет Файзи, Ахмет Ерикей, Гарай Ахтямов и другие. Заметив меня, Муса радушно пригласил: Иди, сядь с нами, Хамиди, тоже послушай. Ты ведь среди нас единственный композитор. Может быть, выступишь у нас по вопросам литературы и музыки в связи с этим отчетным докладом. Я постарался сделать все, как он сказал.

   Муса был человеком, достойным большого уважения. Все, за что бы он ни брался, выполнял со страстным увлечением. Безмерно трудолюбивый, строгий к себе, поэт часто многократно переделывал написанное. Был очень скромен, сдержан. Муса отличался мягким, жизнерадостным характером, чуткостью, внимательностью к людям. Не курил, не пил, не выражался, терпеть не мог непристойные анекдоты. Но очень любил рассказы о пережитых интересных событиях, веселые приключения, остроты, громко хохотал, если они ему нравились.

   Муса был простым душевным человеком и дорожил людьми, наделенными этими качествами. Когда он переезжал в квартиру Газиза Усалиева, бывшего наборщика типографии, ему предложили из уважения изолированную комнату. Муса категорически отказался. На мой вопрос: Как же ты согласился жить в проходной комнате ведь писателю нужны тишина и покой? Он ответил: Нет уж, Хамиди, они люди семейные, девочка крохотная, как же я могу ходить через них? Кстати, он очень любил девочку Усалиевых. Он умел с ней как-то по-детски разговаривать, приносил игрушки, часто гулял с ней...

   Кто-то в своих воспоминаниях о Джалиле писал: Муса любил красивых женщин... В юности, до женитьбы, Муса, как и все мы, увлекался девичьей красотой. Любовался встреченной красавицей и откровенно говорил нам: Ах, как хороша, да еще и обаятельна! Но не только не знакомился с понравившейся девушкой, даже избегал возможной встречи с ней. Будучи его соседом по квартире, я никогда не видел его с девушками. Как уже писал, Муса всегда был занят работой. Возможно, ему некогда было встречаться с ними или, может быть, смущался, был несмелым.

   Однажды Муса привел ко мне в гости человека в кожаной тужурке, с виду похожего на рабочего. Стал нас знакомить: поэт Хасан Туфан. Насколько давно были знакомы Туфан и Муса, я не знаю, помню, как они подолгу дружески беседовали. Кажется, Туфан приезжал, чтобы наладить более тесную связь писателей Казани и Москвы. Позже он неоднократно бывал в столице и всякий раз непременно навещал Мусу. Их взаимопонимание, уважение друг к другу были заметны и со стороны.

   Перед моим отъездом из Москвы в Алма-Ату мы говорили с Мусой об издании сборника наших детских песен, напечатанных в журнале Дитя Октября. Прошло всего несколько недель, как я переехал в Алма-Ату, вдруг получаю бандероль. Раскрыв, поражаюсь: передо мной уже напечатанный сборник наших песен. Как Муса успел так быстро все сделать? Почти заново переделал стихотворения, написал вступительное слово, подготовил к печати сборник и т.д. Этот сборник хранится у меня до сих пор.

   Осенью 1936 года я поступил на учебу в татарскую оперную студию при Московской государственной консерватории. Муса руководил литературной работой студии. К этому времени он стал уже семейным: у него была очень милая, симпатичная жена Амина и дочурка, которую звали Чулпан. Они жили в Москве, в Столешниковом переулке, где я стал часто бывать. Когда бы ни приходил, хозяина дома заставал неизменно за письменным столом. Однажды мы с Аминой-ханум, увлекшись интересной беседой, о чем-то громко заспорили. На столе поэта тихо мурлыкал репродуктор. Вдруг Муса вытащил вилку, обронив: Как хорошо и удобно радио: мешает в любую минуту можно выключить. Но остановить Хамиди? И рассмеялся. Тут уж пошумели все втроем.

   Временами Муса прерывал работу и читал написанное нам с Аминой-ханум, советовался. Когда гасили свет и ложились спать, Муса обращался, бывало, ко мне: Ну-ка, Хамиди, если не очень хочешь спать, расскажи что-нибудь веселое, у тебя много бывает смешных приключений. Хорошо перед сном послушать сказки!... И конечно, спровоцирует меня. Начинались бесконечные рассказы о виденном и слышанном. Рано утром я тихонько уходил, оставив записочку на столе со словами благодарности за прием. Днем Муса, встретив меня в консерватории, отчитывал за раннее бегство и опять приглашал к себе. Их и без меня многие навещали. У них не было недостатка в друзьях. Из композиторов Муса особенно дружил с Джаудатом Файзи, а из писателей я чаще встречал его с Ахметом Файзи и Махмутом Максудом.

   Приступив к работе в оперной судии, Муса начал больше заботиться о своем музыкальном развитии. Он изучал основы теории и историю музыки, оперную драматургию, регулярно посещал вместе с нами концерты Большого и Малого залов Московской консерватории. К этому времени он уже достаточно хорошо разбирался в вопросах музыкальной культуры, легко пользовался музыкальными терминами. Как-то он сказал мне, что его давняя совместная работа со мной в журнале Дитя Октября, несомненно, принесла большую пользу его музыкальному развитию.

   Учебный процесс в студии шел к завершению. Требовалась конкретная подготовка репертуара и исполнительского состава будущего оперного театра. На плечи литературного руководителя музыкального коллектива ложилась очень большая ответственность. Особенно сложно было с созданием новых татарских национальных опер.

   В этот период Муса был слишком перегружен. Он вел огромную организационную работу по подготовке либретто для опер композиторов-студийцев, завершал свою Алтынчач; тщательно изучал оперную драматургию, писал о ней статьи и доклады; переводил на татарский язык произведения классиков (тексты романсов, песен, отдельных арий, позже целых опер); присутствовал на экзаменах, репетициях; был редактором стенной газеты оперной студии.

   К работе в оперной студии Джалиль привлек большинство писателей-татар, живущих в Москве: это были Ахмет Файзи, Ахмет Ерикей, Махмуд Максуд и другие. Всех волновала проблема создания татарской национальной оперы...

   В ту пору Муса много читал: на его столе лежали произведения Маяковского, Безыменского и других поэтов и писателей. Если не ошибаюсь, тогда же он работал над редакций произведений Габдуллы Тукая и готовил их к печати. Хорошо помню, как он мне читал свою большую статью о творческом пути Тукая.

   В конце 1936 году началась подготовка к проведению столетия со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. Все мы, композиторы, обучавшиеся в студии, решили написать по 1 2 романса на слова Пушкина. А Джалилю было поручено организовать переводы пушкинских текстов на татарский язык. Вместе с другими он и сам приступил к переводческой работе. Его переводы композиторы брали с большей охотой. Я тоже написал романс на стихи Пушкина Цыгане в переводе Мусы. Романс был одобрен и принят художественным советом Татрадиокомитета.

   Джалиль делал полные переводы текстов классических опер, писал свои либретто. Закончив Алтынчач, он намеревался приступить к созданию произведения о советской действительности, о советских людях. Надеюсь, эту оперу напишешь или ты, или Джаудат Файзи, говорил он. У него был уже сюжет из жизни рыбаков Каспия, названный Рыбачка. С тех пор основным предметом наших бесед стало это либретто. Муса рассказывал о своих драматургических планах, я же, представляя музыкальную структуру, переводил разговор на арии, хоры, балетные номера. Однажды он мне дал стихи, сказав: Вот, Хамиди, слова для арии Гульчиры, попробуй написать музыку. Эта рукопись цела до сих пор, хотя и потрепалась изрядно в моем портфеле. (В сборнике Джалиля стихи эти напечатаны под названием Волны.)

   В 1938 году Муса переехал в Казань. Он был назначен заведующим литературной частью Татарского государственного оперного театра, который теперь носит его, дорогое всем, имя.

Алма-Ата. 1961 1962 годы.

Источник: Сайт о Латыфе Хамиди

. . : . . ! . ,

Hosted by uCoz