UCOZ Реклама
карты hico от интернет магазина Polpen.

Люди реки

Димнура Булатова

Бережно сохранялись и передавались от отцов и матерей детям, от дедов и бабушек внукам семейные предания в династии Булатовых, берущей свое начало в далекой Казани. Предприимчивые люди, они в поисках своей доли продвигались по руслам крупных рек все дальше и дальше вглубь страны. "Люди реки" - называют себя татары, и Булатовы жизнью нескольких поколений подтвердили это определение. Начало их истории, связанное с основанием Семипалатинска, было изложено в семейном повествовании "Люди реки", напечатанном в десятой книжке "Простора" за 2001 год.
В трагические двадцатые годы ХХ столетия Булатовы покинули Семипалатинск, но не оторвались от родного для них Иртыша и не оставляли в сердце надежду возвратиться на родину.

СЕМЬ ПАЛАТ - САМ БУЛАТ

Алматы, 1996 год

Дина шла вверх по берегу Большой Алматинки, оставив позади старый деревянный мост, поскрипывавший под колесами грузовых машин. Грузовики, громыхая, спешили по улице Джандосова за город. У этого моста (недалеко от "Плодика") в далеком детстве случались с ней странные происшествия. Став взрослой, Дина вновь очутилась в прошлом, у старого моста…
Машины спешили к кольцу, где находилась конечная остановка автобуса номер 66. Многие поговаривали, что через несколько лет исчезнут зеленый яблоневый сад и колхозные поля, а на этом месте построят микрорайон. Микрорайон - модное и многообещающее слово!
Деревянный мост остался позади. Горная река ненавязчиво шумела, перекатывая с камня на камень прозрачную с хрустальным блеском воду. Левый берег реки в этом месте был намного выше правого, образуя небольшой холм. Здесь еще оставались огромные камни-великаны, на которых любила греться детвора. Между камнями зеленела сочная трава и сверху дул из ущелья свежий прохладный ветер. Чистый воздух немного дурманил. Дина продолжала идти по тропинке, ощущая под ногами приятную прохладность белого тумана, который медленно окутывал ее ноги. Что-то знакомое и волшебное было в этом клубящемся, безумно приятном на ощущение белом тумане. Сам туман светился необыкновенным еле заметным заревом.
Дина шла навстречу неизведанному легко и быстро, словно кто-то впереди ожидал ее. Легкое парящее состояние владело ей. Она шла, шла и вдруг остановилась… Навстречу вышли два гигантских тигра. Они появились внезапно. Страха не было, так как тигры, взглянув в сторону Дины, тут же опустили головы и медленно расступились шагах в двадцати, давая пройти.
Дина продолжала идти вдоль реки. Туман сгущался, прошло какое-то время, и тут она поняла, что следовало поднять голову и посмотреть вверх!
- Бог ты мой! - воскликнула она, упрекнув себя за несообразительность.
В вышине виднелся величавый и благородный лик седобородого старца, который покровительственно и заботливо наблюдал за Диной. Туман был как бы подолом его белых одежд и продолжением длинной белой бороды. Когда Дина глянула вновь, то лица уже не было. Будто привиделось…
- Вот где твое жилище! Я буду приходить сюда… Никто не будет знать! - сказала клятвенно Дина и - проснулась…
Вновь сердце охватила необъяснимая радость. Теперь, обращаясь в мыслях к Всевышнему, Дина невольно поднимала голову вверх, и все ее мысли направлялись к невидимому, но воображаемому старцу в белом одеянии.
К декабрю в жизни Дины произошли радикальные перемены. Она нашла интересную высокооплачиваемую работу и переехала с семьей с окраины города в более просторную квартиру в центре. Дети подрастали, радуя, не принося огорчений. В глубине души Дина верила во взаимосвязь мистических видений и происшедших перемен.
Самые сокровенные желания Дины чудесным образом стали воплощаться в жизнь. Не все, конечно, а только те, которые шли из глубины души, мысли-желания алмазной чистоты, неуловимые, и, подобно зарницам, вспыхивавшие мгновенным и ярким озарением.
Однажды на барахолке Дина встретила родственницу, Гульсару - ей недавно исполнилось сорок лет. Делясь новостями, Дина упомянула о черных призраках, посещавших ее в полусне.
- Ты имеешь в виду людей в черных балахонах, с прикрытыми лицами? Люди-тени… появляются неслышно, молчат, когда к ним обращаешься. Преследуют в полусне… Если удается заглянуть им в глаза - там нет ничего! - как-то задумчиво и отрешенно, глядя вперед себя, немного артистично сказала Гульсара.
- Они приходили к тебе? - спросила таинственным голосом удивленная Дина, оглянувшись назад.
- Да, - ответ Гульсары звучал удручающе. - Один из них с недавних пор обитает в стене над моей кроватью. Когда мне одиноко и страшно, он выходит и пытается задушить меня!
- А что ты делаешь? Надо же как-то сопротивляться! - произнесла Дина испуганно и потому громко. И тут же перешла на шепот. "Прислушайся кто-нибудь к нашему разговору, подумает, что сумасшедшие!" - промелькнула мысль.
- Ты что, боишься их? - спросила Дина с тревогой за Гульсару.
- Да нет… - ее ответ был неопределенным.
- Я поняла: если их бояться, то они всегда будут преследовать! Надо дать отпор, прогнать их! Хотя бы спросить, что им нужно! - продолжала Дина возбужденно, пытаясь убедить Гульсару.
- Уже поздно…- Гульсара как-то безвольно опустила свой взор.
Она подняла руку поправить волосы. На запястье правой руки у Гульсары был ожог в виде месяца и солнца, почти как у Дины!
- У меня такой же ожог, смотри, - Дина протянула правую руку.
- Это ерунда! Совпадение. Я часто обжигаюсь, - ответила Гульсара, глядя куда-то поверх Дины. Казалось, мысли унесли ее далеко-далеко.
- Как ты думаешь, что им нужно, кто они? - спросила Дина.
- Не знаю! - Гульсара притворно улыбнулась, давая понять, что не стоит продолжать тему. Она быстро распрощалась, оставив Дину в растерянности.
"Странное совпадение, - думала Дина. - Наверное, появление видений каким-то образом связано с прошлым. Но как? Нужно просмотреть записи бабушки Зайнаб. Достать ее Коран, там, кажется, есть поминальные списки".
- Мама, к тебе во сне приходили люди в черных балахонах? - cпросила Дина свою мать, Фаузию, в тот же день, после встречи с Гульсарой.
- Кто это? - пристально и с удивлением взглянула Фаузия на старшую дочь. Затем, задумавшись, добавила: - Ты говоришь точь-в-точь как покойная апайым (старшая сестра Фаузии, мать Гульсары). Ей часто мерещились люди в черном. Мне всегда это казалось странным, я ее не понимала.
- Мама, где бабушкин поминальный список? В родословных только мужчины, а женщин нет, - сказала Дина озабоченно. В душе она надеялась, что имена предков, особенно женщин, откроют завесу над тайной призраков в черных одеяниях.
Порывшись в деревянном сундуке, Фаузия вынесла завернутый в ситцевый платок, потрепанный Коран в коричневом переплете. В нем находился поминальный список родственников, записанный арабскими буквами.
В старину в каждой семье в Коран заносили важные события - имя и дату рождения ребенка, дату свадьбы. Коран передавался по наследству. Так прослеживалась генеалогия. Туда же отдельно вносились имена умерших. В таких поминальных списках фигурировали и женские имена, что могло стать источником важной дополнительной информации для Дины.
Дина долго разглядывала в руке исписанные бабушкиным почерком потрепанные листы. Витиеватые загадочные арабские буквы придавали еще больше таинственности старинному списку. Здесь, в старом бабушкином Коране, были основные сведения, необходимые Дине для книги.
- Темир-Булат Исмагил угылы (сын Исмагила), … Мухаммед-Карим, Мухаммед-Вали - Темир-Булат угыллары (сыновья Булата), Жадыра Койбагар кызы, (Жадыра дочь Койбагара)…найман, баганалы (из рода найман, баганалы)… - медленно читала Фаузия, пристально всматриваясь в древний список сквозь толстые линзы очков.
- Отец (Гумар) любил рассказывать, как выдавали замуж его бабушку - Жадыру, а также его мать Ямлиху. Они обе происходили из богатых казахских родов, - задумчиво произнесла Фаузия.
Согласно бабушкиным записям, Темир-Булат женил своего младшего сына Мухаммеда-Вали на Жадыре Койбагар кызы. Известно, что Койбагар был волостным. У Мухаммеда-Вали и Жадыры родились дети - Мухаммед-Гали, Сабит, дочь Сагадат…
Дина увлеклась поиском информации о cвоих предках. В одном издании встретилось имя прадеда - Койбагар. Темир-Булат и Койбагар приходились друг другу куда (сватами).
Волость баганалы-киреевская (надо - баганалы-наймановская). В которой старшина Койбагар. Кочевья свои имеют вниз по реке Иртышу до крепости Омской. Считается оных кибиток (юрт) - 90, лучших людей, кроме жен и детей, до 270 человек, лошадьми и скотом посредственно достаточны. Лошади же в зимнее время перепускаются на российскую сторону со взятием к пограничным делам подписок и в залог постоянства - аманатов, которая под ведением Енибек-султана. Сии киргизцы (казахи), которые имеют кочевье свое от крепости Железенской до Омской, года три назад начали для зимнего продовольствия своего скота косить сено, коего и поставляют с удовольствием, - сообщает И.Г. Андреев в 1785-м году в своей книге "Описание Средней Орды киргиз-кайсаков".
Сведущие люди охотно излагали семейные предания, и вскоре Дина собрала достаточно материала для саги - семейного повествования. Получалась структура в виде реки - то спокойная, ровная и таинственная, то бурная и каменистая, с порогами, с непредсказуемыми событиями, с мистическими явлениями, - своеобразная река жизни.


Джунгарcкое ханство, Алтай,
Аул телеутов, 1750-е годы

- "А-а-а-а-а! А-а-а-а!" - закричал во сне Айкун чужим голосом. Жена стала теребить его:
- Что случилось, перестань кричать! Испугаешь детей!
- Где я? А-а-а-а! Нет, не буду этого делать!- продолжал кричать Айкун, отмахиваясь руками.
- О-о небеса! Смотри, как ты всех напугал! - прикрикнула жена и указала на противоположный край юрты, где на циновке из чия, покрытой войлоком, обычно спали дети. Айкун медленно приходил в себя. Он с трудом сообразил, что находится в своей юрте. В темноте он различил силуэты детей, привставших с постели. Перепуганные детские голоса наконец-то вернули его в действительность.
- Черны-ы-й человек! Он бы-ыл здесь! Только что! Он души-ил меня! Он сказал, все наши беды от голубогла-азой девочки… - сказал Айкун дрожащим голосом. Он подбежал к очагу. Его движения казались жене странными. С помощью кочерги он сдвинул перевернувшийся вверх дном раскаленный казан. Черный едкий дым заполнил юрту. Дети и жена закашляли.
- Что ты наделал! Столько дыма! - запричитала жена через рукав платья, которым прикрыла нос и рот. Она еще больше обеспокоилась происходящим.
- Укройтесь, я быстро проветрю! - крикнул он жене и детям.
"Я должен спасти семью от угара!" - пронеслось в голове Айкуна, все еще находившегося во власти сна. Он слышал необычный голос - кто-то невидимый, судя по речи и по силе голоса - огромный, как гора, говорил с ним. Голос был реален, да непонятен язык. Айкун ощутил на своем лице сухое, жаркое дыхание. Он не успел сообразить - что это, как появился человек в черном. До этого они посещали его в полусне - разные, одетые все в черное. Последний также прикрывал лицо, как прежние, но говорил вполне внятно:
- Дух Огня выбрал тебя! Ты, носящий знак Солнца и Луны - знак Огня, должен выполнить обряд жертвоприношения! Девять костров! Девять жертв! В полнолуние-е-е!
Человек в черном знал о нем главное. Действительно, отец как-то сказал Айкуну: "Когда мать родила тебя, я вышел из юрты. Был закат дня. И первое, что я увидел, - это огромные круги Луны и Солнца. Друг против друга. Луна в серебряном, Солнце в красном свечении. Я подумал - это знак свыше. Тогда я и дал тебе это имя - Айкун - Луна-Солнце".
Айкун во сне стал возражать черному человеку. Тот подошел и, протянув длинные руки, стал душить Айкуна. Покрывало с лица призрака немного сползло, обнажив лицо пришельца. Ужасными были глаза черного человека. Они оставались безжизненными и холодными. Именно в тот момент и закричал Айкун.
Айкун приподнял войлочную полу, прикрывающую деревянную дверь, выбежал на улицу. Надо было проветрить юрту. Верхнее отверстие - шанырак, почему-то оказалось плотно закрытым. Если бы не жена, задохнулась бы вся семья…
- Ошак сонду! (Очаг погас!) - сказала расстроенная жена, когда Айкун заглянул в юрту стоя снаружи.
- Эх, рассеянный стал! Потерял свое огниво! - сказал Айкун удрученно, затем добавил: - Ладно, спи! Утром возьму угли у соседей.
Понемногу все успокоились. Дети и жена уснули.
Айкун повернул голову на восток - алая полоска неба на горизонте предвещала рассвет…

Дрова и конский навоз, горящие в очаге, обогревали войлочный дом. В черном казане, покрытом снаружи толстым слоем копоти, топились куски белого бараньего жира. Жир кипел, оставляя на дне потемневшие шкварки сала, выделяя бурый дым.
Айкун, мужчина лет сорока, из племени телеут, рода найман, стоял в глубокой задумчивости у казана. Ночные призраки, их угрозы, спасение семьи от угара - все это не выходило из головы. Много событий произошло за последние дни - семь дней лил мощный ливень, такого не помнят старожилы. А на восьмой день прошел сель, потерялось восемь человек. Сегодня же утром, на девятый день - в ауле появились купцы, заблудившиеся в пути.
Смуглое одутловатое лицо Айкуна с раскосыми горящими глазами прожарено солнцем и иссушено ветром. Множество поперечных морщин вдоль глаз свидетельствовало о нелегкой жизни. На плечи свисали темные замасленные волосы. Камзол из козьей шкуры, одетый шерстью внутрь, согревал тело. На засаленный перед попало пятно жира. Айкун взглянул и тут же позабыл о нем. Козий камзол, который он не снимал в течение многих лет, казалось, врос в тело и стал второй кожей.
Айкун тайком окинул взглядом гостя, купца Булата, сбившегося с пути из-за селевого потока. Маленькая и совсем незначительная горная речка, терявшаяся в зыбучих песках, вдруг неожиданно показала нрав - разрушила древнюю дорогу, ведущую к долине, смыла три юрты, унесла десяток баранов и несколько коней. Погибли люди. Теперь есть работа Айкуну. Его пригласят камлать над умершими.
До блеска выбритое лицо Булата, аккуратно закрученные усы, лысая голова, чистый камзол из сукна, а также теплый стеганый камзол с собольим воротом, накинутый на плечо, - казались Айкуну вычурными и неестественными. К тому же, мужчина должен пахнуть жиром, потом. У Булата не было запаха. Это неправильно.
Сам Айкун был от природы чистоплотным. Он не потел и мог подолгу не мыться. Гладкое тело его не имело растительности. Обычно после купания он простывал. Его камзол пропах бараньим салом, и в юрте есть запах жилища. А как же иначе? Каждый зверь имеет свой запах. Айкун по запаху отличит нору лисицы от норы сурка. Также и человек! Он создан Тенгре Кайра Каном по единому образу.
Люди стали забывать старых богов. Слева, справа и сзади идут ислам и христианство, а спереди (со стороны восхода солнца) - ламаизм. Но Айкун верен прежним богам. Он ревностно охраняет предания прошлых лет, держит в голове истории многих племен и родов, которые переcкажет своим сыновьям, а те, в свою очередь, обязаны передать своим. Так он настроен, так же, как его отец, его дед, и прадед, и прапрадед.
Айкун подбросил бараньего жира в закопченный казан, постругав его предварительно ножом. Затем, умело вскрыв кожаный торсык (мешок), рукой вытащил горсть муки и стал обжаривать ее в жире, помешивая деревянной ложкой. Белая мука мгновенно горела, становясь желтой, а затем и коричневой. Туда же он бросил щепотку соли и, долив воды и козьего молока, опустил немного кирпичного байхового чая. Теперь к запаху бараньего жира в юрте прибавился запах чая. Густой ароматный калмык-чай придавал силы.
Айкун наполнил пиалу и подал гостю. Булат медлил. Он принюхивался к пиале, брезговал. Айкун заметил это и презрительно поморщился. Тут Булат достал свой деревянный тостаган и перелил туда густой чай со шкварками бараньего сала, плававшими на его поверхности.
"Похоже, он заметил, что моя собака облизывает посуду", - подумал Айкун. Многие в ауле корят его за это. Сам же Айкун не видит в том ничего предосудительного. Собака чище людей. А посуду перед использованием он держит над огнем.
В юрту вошли попутчики Булата - Гэбдулла, его приказчик, и проводники-казахи. Один из них - Байжигит, тамыр Булата, уак из рода жансары. Байжигит с сыном и племянником - Жапеком и Асаном - часто сопровождали Булата в дальних поездках.
Булат расспрашивал хозяина юрты о жизни в ауле. Он говорил, немного коверкая слова, но Айкун все понимал. В эти края редко забредают путники, потому и разговорился словоохотливый хозяин юрты.
- Телеут всегда поймет язык киргиза и казанлык, - сказал Айкун Булату. Под киргизами, он имел в виду казахов. Казанлык, тоболлык - он делил татар по названиям прежних ханств. Затем он добавил: - Вот, к примеру, мы, телеуты, произносим: кiжi (человек), ада (отец), бажы (голова), киргизы произносят кiсi, ата, басы, а казанлык говорят - кiшi, эттэ, баши. Мы называем нашу реку - Ердiж, киргизы - Ертic, казанлык - Иртiш.
- Телеуты также произошли от древних киргизов. Ханзю (китайцы) их называли динлинами. Киргизы не любят, когда их называют киргизами. Говорят, что они казахи, чтобы их не путали с кара-киргизами, - добавил Айкун, сверкнув глазами в сторону молодых парней и Байжигита.
- Уважаемый, а что, у калмыков есть род найман, так же как у казахов? - спросил Булат.
Лицо хозяина юрты засияло, словно он ждал такого вопроса:
- Иый! Роды найман есть и у алтай кiжi, телеутов, киргизов, а также у чуй кiжi… - Айкун продолжал упрямо называть казахов киргизами.
Булат с интересом внимал рассказам телеута, так как ничто не увлекало его так, как история тюрков-кочевников, имевшая глубокие древние связи с историей булгар и татар. Телеут говорил быстро, моргал глазами, поднимал то одну бровь, то другую, то изгибал шею, то поднимал плечо. Несмотря на его чудаковатость, Булат уважительно глянув на Айкуна, подумал: "Интересный человек, наверное, хорошо гадает, но все же что-то есть в нем отталкивающее".
- Уважаемый Булат, вам погадать? - как-то кокетливо, изгибая шею, спросил Айкун. Булат растерялся: "Он читает мои мысли, не такой он простой, как кажется!"
- Гмм-м… Я не любитель гаданий, но отец как-то говорил: - "Нам верно гадают о прошлом и правильно предсказывают будущее - монголы…" А в калмыках течет смесь монгольской и тюркской крови, давай погадай! - Булат улыбнулся, показав ровные белые зубы.
Сев поудобнее на деревянный топчан, покрытый куском темного войлока, Айкун проворно вытащил из голенища кожаных сапог ветку таволги, привычно обхватив крепкий ствол кустарника длинными смуглыми пальцами. В юрте воцарилась тишина. Теперь перед путниками предстал другой человек.
Айкун медленно поднес к носу верх стебля, понюхал его. Затем также медленными движениями пальцев стал снимать красноватую кору сверху вниз. Гости, как завороженные, следили за действиями хозяина. С трудом отделенная от ствола кора висела по краям стебля, а на оголенном стволе выступили капли сока. Жадно принюхиваясь к выделившемуся соку и раскачиваясь в такт песне, смешивая тюркские и монгольские слова, прорицатель запел:

Все в нашей жизни связано, скреплено единой, прочной невидимой нитью, как повязаны и Солнце, и Луна, и звезды, и земля. Все, что происходит и происходило с нами каждодневно и еженощно, вчера и в прошлом, и все, что случится через полдень, завтра и через несколько дней, и множество лет, - лил ли в теплые летние дни мощный ливень, размыв берега большого горного озера с темно-синей поверхностью, уничтожив его при этом и повлекши за собой грязевой селевой поток, выкорчевавший сотни деревьев и валунов, забравший жизни людей, принесший горе в аул телеутов;
освещало ли ласково горячее солнце зимний склон горы, прогревая его, а крик охотника разбудил подтаявший разомлевший снег и вызвал грохочущую лавину, покрывшую снежной массой косяк невинных тонконогих косуль;
оступился ли неопытный козленок о непрочный камень на крутом склоне, что сдвинуло веками лежавшие камни, вызвав гремучий камнепад, а камни, перекрыв горную речку, родили маленькое озерцо небесно-голубого цвета, в котором размножились сказочные форели;
пролилось ли белое теплое молоко кобылицы из кожаного подойника у незадачливого хозяина на зеленую сочную траву, когда внезапно укушенная оводом лошадь лягнула его, и ступил ли при том мужчина ногой на белое молоко - осквернив самое святое, что ниспослано свыше;
отелилась ли корова раньше срока, услышав жуткий рев медведя;
заплакал ли ребенок в ночи, испугавшись пронзительного крика филина;
родился ли голубоглазый младенец в лунную ночь у черноглазой матери;
пришел ли в твой дом нежданый гость из неведомой страны, потерявший дорогу, которую неожиданно размыл горный сель… - Вижу, вижу, вижу, слышу, слышу, слышу, чувствую! - Айкун закрыл глаза и, вдыхая запах зеленого сока, затих на некоторое время. Гости молчали, ожидая дальнейших действий. Их лица были серьезны. Слова телеута трогали душу. Прошло время. В тот момент, когда путникам показалось, что Айкун полностью погрузился в дрему, он резко открыл глаза. В них была прозрачная ясность. Айкун обратился к Булату:
- Ты происходишь из старинного рода честных, трудолюбивых людей - умелых мастеров, построивших немало городов у рек. Ваше племя живет в деревянных юртах из срубленных бревен, облитых смоляной жидкостью с неподвижными каменными очагами. Вы гордитесь любовью к ремеслам, секреты которых ваши соплеменники тщательно хранят…
Твое семя размножится. Каждый из твоих старших четверых внуков родит по четыре ребенка, а это - по три сына и одной дочери. От правнучек не жди продолжения рода. Их заберет к себе Всевышний, раньше срока. Крепко твое семя через мужской пол…
Я вижу множество людей в твоем просторном доме. На обширном дворе твоего дома - четырежды по четыре и еще четыре повозки с лошадьми.. Здесь и трудяги-киргизы, и мохнатобородые урусы, проворные казанлык, суетливые тоболлык, есть и мои сородичи, калмыки. Торговля пушниной процветает…
Айкун вновь принюхался к запаху таволжьего сока. На умиротворенном лице его вдруг четко обозначились поперечные морщины, и он, как ошпаренный, отбросил в сторону ветку. Кровь сошла с его лица, Айкун побледнел. На лице его был ужас, но глаза были по-прежнему закрыты:
- Я вижу мой народ в крови, в огне и в стенаниях! Я приду к тебе с протянутой рукой, моля о помощи… Ты не откажешь мне в этом. Но что это?
О Небо! Не допусти такого!

Побледневший и испуганный, Айкун резко встал с места, в глазах его была тревога. Показывая жестом, что гадание закончено, Айкун отошел к низенькому столу, на котором лежал его бубен. Настроенные на гадание путники не ожидали такого исхода. Все были растеряны.
- Все-таки странный он человек, как огонь - то пламенеет, то дымится, то гаснет, - пробормотал Гэбдулла, сидевший рядом с Булатом.
- Как нам теперь пройти на долину? - спросил Булат через некоторое время.
- Другой дороги нет. Идите вверх по устью реки, - сказал упавшим голосом Айкун. - На долине реки Бурчум, отсюда два дня езды на лошади, увидите юрты торгоутов. Там можете переночевать. У них есть кумыс, они держат кобыл. Затем добавил неохотно:
- Торгоуты занимаются пушниной - это то, что вам нужно.
Они вышли из юрты. Ярко светило солнце. Словно и не было семидневного ливня, принесшего с собой горный сель и холод.
Невдалеке от юрты Айкуна сидели на земле молодые вооруженные парни. С виду разбойники. Это был некий сброд вольных людей, которых привел Булату Байжигит. Таких людей можно было встретить в каждом казахском ауле. Они отдавали себя в кабалу за пропитание, выполняя самую грязную работу, а также охраняли казахов при перекочевке.
Теперь дюжина таких вооруженных людей охраняла караван Булата. Среди них были беглые каторжники и крепостные крестьяне - калмыки, русские, башкирцы. Булат поначалу не доверял им. Но Байжигит отогнал его сомнения.
- Булат-бай, - сказал Байжигит. Многие купцы и приказчики именно так обращались к Булату, подчеркивая этим свое уважение и значимость Булата в глазах других. - Они знают, от нас им не уйти. Один Асан стоит многих джигитов. Я еще не встречал следопыта лучше, чем он. Да к тому ж, этим парням сытнее жить в ауле, чем скитаться по степи.
Прежде чем тронуться в дорогу, два караульщика поднялись на вершину близлежащего холма и оглядели местность.
Первым вскочил на коня Булат, затем Гэбдулла с Байжигитом, и только после них с особой легкостью прыгнули с места в седла сын и племянник Байжигита. Их взорам предстали просторы Алтая. Долина Иртыша была покрыта выжженной солнцем травой, а на горизонте, темнея зеленым массивом, простирались богатые хвойные леса.
Алтай… Древняя земля уаков и кереев - многочисленных родственных племен казахов. Иногда их называют, указывая на родство, уак-кереи. Они делятся на три поколения - ашамайлы, абакты и собственно уак. Много песен сложили уак-кереи. В каждой песне - история. Песнями, поговорками и пословицами передавалась история уаков и кереев из поколений в поколения.
Торговцы поскакали в сторону, указанную Айкуном.
- Байеке! Из таволги казахи и калмыки обычно делают рукоятку камчи, но чтобы еще гадали на таволге… - впервые вижу, - начал разговор с Байжигитом Гэбдулла.
- Да я сам впервые вижу, чтобы гадали… Знаю, что масло таволги заживляет раны. Вы, наверное, тоже получаете из него капли масла, обжигая кончик ветки таволги? Хорошо от гноя вылечивает. Еще мы коптим на дымящихся стеблях таволги (тобылгы) конину, баранину. Именно запах горящей таволги придает неповторимый вкус мясу. Хорошо сварить мясо сразу после копчения, - сказал Байжигит и проглотил слюну, видимо представив вкус свежекопченого мяса.
- Булат-бай! Какой-то странный человек, этот Айкун. Как вы думаете? - обратился Гэбдулла к Булату.
- Похож на ртуть (снап), очень подвижный, - вставил свое слово Байжигит.
- Гм-м, - Булат молчал.
За долгие годы общения Гэбдулла убедился, что Булат не любит обсуждать поступки людей. И особенно - не скажет плохо ни о ком. Но тут Булат поддержал разговор.
- Наверное, Гэбдулла прав - Айкун больше похож на огонь. Утка укшаш янып тура (горит, как огонь). Думаю, Айкун, как и все шаманы, умеет сдержать кровь, побледнеть. Хотя, был он вполне естественным, - высказал свое мнение Булат и надолго замолчал.
Кое-где на крутых перевалах грудой высились огромные валуны, принесенные людьми. Много веков назад предки казахов поклонялись божествам этой местности и, чтобы задобрить, несли им в дар камни, также кочевники выделяли грудой камней свои захоронения.
На возвышенностях стояли каменные идолы с обращенными к востоку человеческими лицами. Казахи и тюркские роды калмыков все еще поклонялись своим идолам. У балбалов они совершали обряды жертвоприношений или же мазали им рты маслом и жиром, делясь пищей и тем, что есть с собой в дороге.
Сосновые боры и пролески сменялись полустепными возвышенностями, усыпанными камнями, черепами зверей и рогами архаров. Временами путникам встречались и причудливые рога лосей, побелевшие от солнца и ставшие гладкими и сверкающими от дождей, снега и ветров.

Когда путники скрылись из виду, Айкун стал натягивать шкуру марала на бубен. Предстояло камлание. Надо было готовиться. Хорошо поесть - много сил уходит на призвание духов. Его отец пять лет назад умер во время общения с духами, не приходя в сознание. Трудно быть шаманом - требует силы и крепости духа.
Неспокойно на душе Айкуна в последние дни. Древние, забытые злые духи вдруг проснулись и стали преследовать его во сне и во время камлания. Один из призраков - высокий и худощавый, который душил его, твердил о том, что надо бросить в костер голубоглазого младенца - девочку с необыкновенно белым телом, родившуюся в его ауле у молодой телеутки. Девочке скоро будет сорок дней.
По древнему, теперь забытому обычаю отец молодой телеутки положил свою красавицу-дочь в постель к гостю, в знак уважения. Молодой торговец не смог отказаться от девушки. Отказом он бы оскорбил хозяина. А через девять лун родилась эта девочка - голубоглазая и светловолосая.
Айкун заметил, что с рождением девочки увеличился объем воды в реке, семь дней лил, не переставая, ливень, прошел сель. Он где-то в глубине души связывал необычные для данной местности явления с появлением голубоглазой девочки…
Айкун - шаман от роду, знал множество заклинаний, которые помогали ему пройти семь небес и попасть на самый верхний слой, где восседает сам Тенгре Кайра Кан - Властитель Вселенной, Верховный Бог. На других небесах живут добрые божества, охраняющие и поддерживающие слабое людское племя. Каждый из них имеет свое имя. Особенно почетен у телеутов - Алтай-Кудай (Бог Алтай). В подземном же царстве, называемом Томенги Тус, состоящем из девяти слоев, обитают злые духи и чудовища. Этим миром правит Эрлик Кан. Там же обитает Дух Огня. Между царством света и царством тьмы и находится бренный мир людей.
Как истинный огнепоклонник, Айкун знал, что существуют два Духа Огня - Добрый и Злой. Ни один обряд жертвоприношения не пройдет без поклонения Духу Огня, сохраняющему и оберегающему очаг кочевника. Каждый четвертый день жумы (недели) разжигают степняки девять жертвенных костров и льют в костры растопленный животный жир, бросают клубки медвежьей шерсти и стебли чия. Обязательные три вещи, что сгорают внезапно и необычайно легко, искрясь и умножая пламя огня, украшая его разноцветьем! А по ночам огнепоклонники вешают в рощах светильники, поклоняясь Доброму Духу Огня.
Невеста, впервые перешагивая порог юрты жениха, должна низко поклониться огню в очаге и бросить туда три куска жира или пролить ложку растопленного масла, и пройти между двумя кострами - для очищения. Родив первенца, роженица-мать также должна поклониться горящему очагу и бросить три куска жира! Каждую ночь, перед тем как уложить ребенка в бежiк (колыбель), - три раза провести огнем вокруг, очищая от сглаза. Если кто-то вздумал подмести пол в юрте ночью, то должен три раза поджечь кончик метлы, иначе будет беда.
Злой Дух Огня требует других жертвоприношений. Ему нужны души грешников. Но зачем он требует бросить в костер девочку? Это непонятно Айкуну!
Когда умирает кто-нибудь из его рода, он, Айкун, потомственный шаман, должен вызвать духов умерших людей его рода и с их помощью провести душу покойного в иной мир. При встрече злых духов Айкун должен прогнать их, а светлые божества Айкун обязан задобрить.
- Я не брошу девочку в огонь! Что за бред! Мои боги не простят! - говорил сам себе Айкун, но как противостоять требованиям и угрозам Духа Огня во время камлания, когда притуплено его сознание? Как бы не наделать беды… Сомнения мучили его.
К последним переживаниям прибавилось и ужасное видение, явившееся к нему при гадании казанскому купцу Булату: его, Айкуна, народ будет гореть в огне и корчиться в предсмертных муках. Не связаны ли между собой два видения - появление Духа Огня и привидевшаяся гибель народа?! Он резко отбросил эту мысль, связав видения с усталостью последних дней.
Натянув шкуру марала на бубен, он вывел углем на гладкой белой коже - месяц и солнце. Затем по краям бубна он поместил погремушки, которые своим звоном должны были отпугивать злых духов.

Вечерело. На небе появилась луна. Она была полной… Сегодня в ауле телеутов рода найман готовились проводить в последний путь пятерых взрослых и трех детей, погибших во время селя. Тела погибших искали несколько дней. Их унесло грязе-каменным потоком в низовья речки, вместе с юртами, баранами и лошадьми.
Когда начало смеркаться, издали раздались глухие удары шаманского бубна. Айкун, замедленными шагами с монотонным, заунывным пением обходил кругами юрты, приближаясь и время от времени сильно ударяя в бубен.
Темное лицо Айкуна стало смоляным, а глаза казались еще чернее и порой по-бесовски сверкали огнем, когда отблеск пламени отражался в них. Темные замасленные волосы были спущены на лицо.
Круги, описываемые Айкуном, постепенно сужались, пока он не оказался возле толпы людей вблизи юрт. Голос Айкуна был четким:

Возьми это, о Кайра Кан!
Тридцатиглавая мать огня!
Сорокоглавая мать детей!
Если я крикну "чок!" - поклонись!
Если я крикну "мео" - прими это!

Оставшиеся после селя юрты стояли полукругом, так что девять разожженных костров могли своим пламенем освещать, а значит, и очищать через открытые двери их внутренние стены. Крайний костер был близко расположен к юрте, где жила молодая роженица из племени телеут, рода найман, с новорожденной дочерью...

Ранним утром Булат возвращался от торгоутов той же дорогой. Он был доволен поездкой. Купленные на Ирбитской ярмарке (Ырбыт жэрмэнкэ) железные капканы для ловли волков, лисицы и другого пушного зверя Булат выгодно выменял на собольи шкуры и на чернобурку (каратолкi). Да к тому же теперь торгоуты сами будут привозить в Семипалатную шкуры волков, лисиц, белок, соболя, выдры и ондатры. Одна шкура соболя равна по цене сорокам беличьим шкурам или десяти шкурам ондатры. В низовьях Иртыша исчезает соболь, а здесь соболя видимо-невидимо. Богат Алтай! Ближе к холодам наступит период, когда пушные звери, готовясь к зиме, будут наращивать свой ворс. Лучше всего охотиться в это время.
Торгоуты, телеуты, дербеты, населявшие долину Иртыша на Алтае, были бедны. Их скромные юрты уступали по богатству и убранству юртам казахских родов, кочевавших в этих краях.
- Слишком большой у нас ясачный побор, - говорили простые люди из ойратских родов. Они-то видели разницу в их условиях жизни и условиях жизни своих соседей - казахов.
- Много войн ведет наш контайши со своими зайсанами (воеводами), - говорили другие, но таких людей было мало.
Прошло больше двадцати дней, как уехал Булат из Семипалатной в поисках мергенов - охотников за пушным зверем. Местные охотники все еще использовали при охоте лук и стрелы. Так меньше портилась шкура, чем при использовании дроби. Травили же зверей собаками. Соболя выкуривали из норы, обложив нору специальной сетью. Обедневшие торгоуты и телеуты за бесценок отдавали пушнину заезжим торговцам.
- Светло было прошлой ночью,- сказал приказчик Булата, голубоглазый Гэбдулла. Он прервал долгое молчание. Года три назад Гэбдулла приехал из Тобольска и с тех пор всюду сопровождает Булата. За долгие годы торговли Булат убедился, как трудно найти верного помощника, которому можно во всем доверять. Таким человеком был Гэбдулла, служивший у его отца - Исмагила, и ставший со временем Булату ближе родственника.
- Полнолуние… В этих краях очень яркая и огромная луна, - сказал Булат.
Они подъезжали к аулу телеутов.
- Аллах нас спас, - сказал Булат через некоторое время, вспомнив, как они оказались в этом ауле неделю назад, после прошедшего перед ними селя.
- Булат-бай! Страшно вам было идти по опустевшему руслу? - спросил вдруг Гэбдулла.
- Если честно, то страшно, - сказал Булат, - ведь сель прошел перед нашим появлением на берегу речки. Еще свежи были следы селя. Резко пахло сыростью от земли, шел пар… А русло вырвало на пять, а то и шесть саженей! Ты помнишь, мы слышали гул? - вдруг вспомнил Булат. - Страшен звук селя!
Гэбдулла кивнул в знак согласия:
- Мы спускались с перевала, когда услышали сильный шум. Как будто айдахар (дракон) могучими когтями раздирал землю, - сказал возбужденно Гэбдулла. Он был более чувственным, чем его хозяин.
Торговцы ехали под гору, по новому руслу реки. Под гору идти всегда легко. Вдалеке завиднелись, к радости путников, темные юрты телеутов. Самая ближняя была шамана Айкуна.
- Гэбдулла, зайдем в другую юрту, - сказал Булат. - Что-то мне не нравится у Айкуна.
- Хорошо, Булат-бай, - сказал обрадованно Гэбдулла, он поддержал своего хозяина. Они выбрали крайнюю юрту.
- Амир сахын баны (приветствие на калмыцком)! - Гэбдулла шагнул первым в открытую деревянную дверь.
- Сан баны (ответ на приветствие)! Заходите, - пригласил голос старика. Гэбдулла пригляделся в темноте и только через некоторое время увидел старца, сидевшего у очага.
- А, это вы! - сказал старец, прищурившись, затем спросил: - Ну как? Много пушнины закупили?
Булат, услышав вопрос старика, в который раз поразился осведомленности степных людей. Люди кочевья, находясь друг от друга на огромных расстояниях, с непонятной быстротой распространяли новости. Так обстояло дело в казахских аулах, то же самое оказалось здесь, в джунгарских степях.
- Садитесь сюда. А то там спит моя внучка, - сказал старик. Только теперь путники увидели младенца. Маленький светлоголовый ребенок, туго запеленатый в армяк, верблюжье тканое полотно, лежал на войлочном коврике. Во рту младенца была прикрепленная за уши бейкой из лоскутов серая ткань с едой. Ребенок усиленно сосал тряпку, в которой, по-видимому, находился кусочек курда (твердого сыра из овечьего молока).
- Бог спас мою внучку, сам Тенгре Кайра Кан, - сказал себе под нос старик. Казалось, он продолжал вслух начатый до них разговор с самим собой.
- Обезумевший Айкун пытался бросить ее в костер, да вдруг пошел ливень, - продолжал старик. - Сам Айкун споткнулся, и моя девочка упала рядом на хворост. Я словно знал, что так будет, - заставил вчера обернуть внучку в верблюжье стеганое одеяло. Еще приказал дочери обернуть ребенка сверху войлоком, словно знал, - повторился старик, он мотал головой в знак удивления, - будто знал, что такое приключится. Опасность подстерегает младенцев до сорока дней! А дочь-то моя сначала не хотела. Тепло, говорит! Не надо кутать ребенка!.. - старик передразнил дочь, гримасничая, затем помолчал и добавил: - А Айкун-то отвергает все! Ничего не помнит! Совсем обезумел! Жайтан (черт) вселился в него! Говорят, в горячке теперь он лежит. Все бредит. Нельзя ему больше шаманить!
- Не помнит, как залетел в юрту, схватил малышку. Потом вдруг вспомнил - Дух Огня, говорит, заставил это сделать! - повторял старик, сердито ворча себе под нос. - Бог спас ее - Тенгре Кайра Кан. Ведь пошел ливень и потушил огонь!
Старик запел хрипловатым голосом песню, посвященную Верховному Богу кочевников. Он пел надрывно:

О могущественный владыка!
Тенгре Кайра Кан!
Ты услышь эту мою мольбу
И исполни эту мою просьбу!
Дай покой на долгие дни!
Дай сон в долгие ночи!
Дай ночной покой длиною в локоть,
Дай покой тысяче домов,
Сон тысяче очагов…

Когда старик закончил песню, Булат с Гэбдуллой удивленно посмотрели на младенца. Было странно - увидеть в юрте телеута светловолосую девочку с цветом кожи утренней зари, с немонгольским лицом. Старик понял, почему переглянулись путники.
- Отец-то у внучки моей казанлык… татарин. Сам вроде темный был, а вот девочка родилась светлой. Странно! - сказал старик.
- Что вы говорите? - удивился и вскочил с места Булат. "У темноволосых родителей родилась светловолосая дочь… Дух Огня будет преследовать тебя, но ты не сдавайся!" - четко промелькнули в голове слова эбкей, произнесенные ее голосом! Старая легенда эбкей вдруг удивительным образом ожила в далеком калмыцком ауле. Вот оно как! Все-таки ходят где-то по земле потомки Су Анисе! И Булат, взволнованный услышанным, подошел к девочке, и, наклонившись, поправил тряпочный кляп с едой.
Гэбдулла и старик не заметили его волнения. На глазах Булата мелькнули слезы то ли от воспоминаний о покойной бабушке, то ли от опасения за жизнь девочки.
- Моя внучка! - сказал с гордостью старик. - Никому не отдам!
В это время в юрту вошел Байжигит, поклонился старику. Старик все еще был взволнован. Затем он встал и, прихрамывая, подошел к девочке. Нежным движением вытащил полупустой кляп. Немного успокоившись, старик спросил Булата:
- Уважаемый гость, нет ли у вас с собой кусочка свинца (коргасын), олова (калайы) или ртути (снап)? Хочу увидеть, кто же преследует мою внучку!
Булат, с готовностью помочь, наклонился к дорожной кожаной суме, где лежала всякая мелочь - иголки, зеркала, ножи. Любую из этих мелочей можно было выгодно выменять на пушнину, драгоценные камни или золото. Также в калмыцких и казахских аулах часто спрашивали олово, свинец или ртуть. По поверью степняков - пролив на землю расплав металла, можно увидеть образ зверя, птицы или человека, который испугал ребенка. Важно узнать, кто является причиной страха. А затем молитвы помогут отогнать страх.
В суме не оказалось того, что он искал. Булат был озабочен. Вдруг лицо его прояснилось. Наклонившись к дорбе (мешку из плотного сукна), лежавшей на земле юрты, он вытащил кусок самородного белого олова.
Радостный старик взял олово и расплавил в железном ковше. Держа горячий ковш с жидким металлом в одной руке, другой рукой придерживая девочку, - три раза прокрутил ковш над головой ребенка, одновременно пробормотав заклинания. Положив девочку на войлок, он тут же выбежал из юрты, показывая знаком Булату - следуй за мной! Выбрав место, где земля была вытоптана и казалась гладкой, вылил горячий расплав. На земле образовалось, хорошо освещенное солнцем, белое очертание человека, с покрытой головой, в длинном балахоне.
- Иыый! - крикнул удивленно старик.
Булат также поразился увиденному, но промолчал. На глазах мужчин белый металл по мере твердения стал чернеть.
- Уй, Алла! - не выдержал Гэбдулла.
- Кара адам! Кара кiжi! (Черный человек!) - закричал старик. - Я теперь знаю, какую молитву мне читать. Внучка спасена!
Перед самым отъездом Байжигит подошел к старику и тихо попросил:
- Аксакал, разрешите отрезать пучок волос у вашей внучки.
Старик задумался, потом дал согласие.
- Бу алтун жажда гасиет бар! (В этих золотистых волосах есть волшебная сила!) - сказал старик, намекая на обычай калмыков и казахов приписывать колдовские лечебные свойства светлым волосам урусов и татар. По поверью степняков, пучок светлых волос оберегает путника в дороге, в целом оберегает от несчастий.
- Да к тому же это волосы совсем невинного младенца! - сказал довольный Байжигит.
Булат и Гэбдулла неодобрительно молчали. По законам Ислама мусульмане не должны использовать древние поверья, связанные с многобожеством.
Вскоре Булат с попутчиками покинули аул телеутов. По дороге им встречались другие аулы, в основном казахские. Белые большие юрты найманов и уаков смотрелись богаче и красовались заманчиво издали.
На закате двацать седьмого дня с высокого холма показался изгиб Иртыша. У Булата от радости защемило сердце. Он, Булат, человек реки, болезненно ощущал ее отсутствие.
Вода в Иртыше прозрачная, по камням и холмам течение реки быстрое, порой бурное, а по лугам и полям замедленное и таинственное. Чистая и здоровая вода, и весьма холодная. Булат взглянул на тихую голубую гладь широкой реки. Вот чего не хватало ему последние двадцать с лишним дней - загадочной водной глади, которая вносит в душу спокойствие, уверенность и нежное радостное чувство возвращения к родным местам.
У берега в кустах был спрятан небольшой плот-дощаник, который оставили путники. Сторожил плот местный чабан. Теперь по волнам Иртыша, вниз по реке, а значит без особых усилий и труда, небольшой плот медленно и плавно повезет их в Семипалатную. Погрузив товар, привязав коней к седлам караульщиков, Байжигит обратился к Булату:
- Ал, Баке! Бiр-екi кас кагымда жолга шыгармыз! Бата берiнiз! (Ну, Баке! Раз-другой повести бровью, и тронемся в путь! Благословите!)
Булат присел на колено и, держа руки перед собой ладонями вверх, сказал:
- Да будет благословенна щедрая земля Алтая! Дай Бог нам в здравии добраться до наших очагов! Аминь!
Булат и его попутчики одновременно провели ладонями по лицу, громко выдохнув: "Аминь!" Все дружно привстали с земли. Гэбдулла привычным движением руки отвязал от дерева аркан, державший плот. Дощаник медленно стал отдаляться от берега. Караульщики на конях, ведя в поводу лошадей Булата и его спутников, скакали вдоль реки, опережая плот, исследуя дорогу. Жапек и Асан поочередно садились на коней.
"Сын мой, есть одна удивительная вещь - человек может очень долго и не уставая смотреть на три явления в природе - на течение реки, пламя огня и бегущие по небу облака", - вспомнились Булату слова отца, Исмагила, сказанные им когда-то очень давно. На самом деле это так! Всю дорогу, не отрывая глаз от реки, следуя мысленно своим воспоминаниям и потаенным мечтам, плыл Булат к себе домой.
Тихий, нежный плеск воды, еле слышимое течение и бег речной воды настраивали душу на особенный лад. В такие минуты его неосознанно влекло запеть песню - длинную, заунывную и тягучую, как само течение реки. Булат затянул старинную татарскую песню. Музыка песни лилась как поток реки, то полным звуком, то отрывисто, то медленно, то быстро - словно сам Иртыш бежал навстречу неизведанному - с высоких южных горных хребтов Алтая, преодолевая каменные пороги, в далекие северные низменные равнины.

Семипалатная, 1750 - 1760 гг.

Иртэ буран, кичтэ буран,
Мамык шэленне уран.
Кийгэн киiмiннi курсэмдэ,
Яным багырем,
Yзен кургэндэй булам.
Тимер шана карны яра.
Бу юрэгем бик яна,
Бу юрэгем тiлiп жанып,
Багырым, суйгэнiм ятка кала.

Утром буран, вечером буран.
Надень пуховую шаль.
Увижу одежды, что ты надевала -
Словно тебя увижу, душа моя.
Железные сани снег прорезают,
Сердце мое горит,
Сердце мое так страдает,
Что будет грешно,
Если выдаст себя.

Татарская народная песня.

В Семипалатной стояли жестокие морозы, погибли люди, застигнутые в пути. Замерзали на улицах воробьи, сороки и голуби.
Шесть часов утра. Булат несколько раз просыпался за ночь. Дул сильный северный ветер - буран. Он завывал в дымоходах печей пугающими звериными голосами.
Булат надел на себя неблюйчатую ягу (яргак) - длинную шубу до пят с четырехугольным откидным воротником. Тулуп из меха олененка, подбитый снизу гагарьим пухом когда-то был куплен за дорогую цену на тобольском базаре. Русский купец, словоохотливый и мудрый, толково разъяснил ему, какие бывают яги:
- Бывает конская яга. Кайсаки сами выделывают жеребячью кожу и шьют из нее ягу, подбивают верблюжьим или лебяжьим пухом. Но коневина супротив юфти текуча, легче промокает, пропускает воду. Хороши козлиные яргаки, мехом внутрь, а сверху подбитые пухом, также кайсаки на них умельцы.
- Самые дорогие яги из гагарьих шеек, - продолжал рыжебородый купец, - бабы охочи до них, да сейчас таких у меня нет. А вот хороша яга из неблюя, полугодовалого олененка, или пыжика - олененка моложе неблюя. Шкура у него мягкая, пушистая, за что и прозвали пыжиком. А если ж неблюйчатая или пыжиковая яга, да к тому ж подбита гагарьим пухом, то носить не сносить, да мерзнуться в жисть не придется! Всегда меня добрым словом поминать станешь! - И через некоторое время, когда Булат остановил свой выбор на пятнистой и светлой яге, купец добродушно продолжал: - С обновочкой! Дай Бог носить, носить не изнашивать! Как говорится, лучше нас найдете - забудете, хуже нас найдете - помянете!
Так оно и случилось: каждый раз, надевая яргак, Булат вспоминает того купца. Обычно Булат брал тулуп только в лютую погоду, в дорогу, когда выезжал на санях. Сегодня трескучий мороз и северный буран заставили его надеть яргак.
Он вышел во двор посмотреть на крышу, на дрова, сложенные под навесом. С трудом открыл входную дверь. Порыв ветра ударил снегом в прихожую. Идти было трудно. Отвороты темных валенок на коленях пришлось поднять, иначе занесенный во двор снег, лежавший сугробами, попадал вовнутрь валенок и тут же таял, покалывая ногу.
Булат туже натянул на голову казахский малахай (тумак) из лисьего меха. Несмотря на сильный ветер, надо было открыть ставни окон. Ставни открывались всегда ровно в шесть утра, в любую погоду. Булат сам раздвигал деревянные створки. Бисмилла иррахмани иррахим - все идет по намеченному свыше порядку - начинается новый трудовой день!
В татарских домах много окон. Большая часть окон выходит на улицу. Если в доме живет трудолюбивая семья, то они откроются с раннего утра. Если сони и лежебоки, то ставни будут еще долго закрыты. Ставни, наглухо закрытые на весь день, встревожат соседей - что-то неладное произошло в доме. Кто-то заболел или того хуже - умер.
Осмотрев двор, Булат остался доволен. Крыша устояла, навес тоже.
Поленницы дров, сложенные Булатом, стояли в том же порядке.
Порядок укладки поленьев передавался от отца к сыну и представлял как бы некую, переходящую от поколения к поколению, реликвию. Поленница из больших дров - для обогрева комнат, кипячения воды, варки мяса и супов. Поленница дров потоньше - для выпечки булочек, хлеба, бэлеш - пирогов. И самые тонкие поленья - для обжаривания на масле - лепешек, туш (чак-чака), баурсаков и хвороста.
Мастерству колки дров и складыванию их в определенном порядке мальчики обучались с малых лет. Ствол дерева пилили на чурки. Большие чурки кололи - шоин балта - тяжелым чугунным топором большого размера. Дальше поленья измельчались с помощью ай балта - топора поменьше и легче весом. И еще - умелый дровокол никогда не засорит щепками двор!
Булат заглянул в сарай - кони, напуганные бураном, сбились в кучи и поникли головами. Слышен только храп, да бьется пар из ноздрей.
Наконец зажегся свет в угловом помещении, где проживал слуга Булата - Жапек. Жапек - сын Байжигита жил с семьей - молодой женой и ребенком. Он любил поспать, что совсем не нравилось Булату.
- Буран что-то не утихает,- сказал сонный Жапек, немного наклонив голову. Это было приветствие.
- Как спал? - спросил Булат.
- Хорошо. Пойду, гляну на лошадей, - сказал виновато Жапек, направляясь в сарай.
- Неплохой парень. Вот только бы меньше спал да научился аккуратно колоть дрова! - подумал Булат о Жапеке. Сын Байжигита, тамыра Булата, - Жапек был медлителен и основателен.
Высокий, светлолицый, Булат имел особое влияние на окружающих. Темные волосы он всегда сбривал наголо, согласно исламским правилам. Смородиновые с живым блеском глаза светились, излучая теплоту и демонстрируя любовь к жизни. Уверенный и степенный, он привык к тому, что люди при встрече расступались, кланялись и уступали ему дорогу. Одна хорошая черта выделяла его - не кичился богатством. С простыми людьми вел себя по-деловому, не выделяя разницы в происхождении. Казалось, он легко относился к жизни. Лицо постоянно озаряла улыбка, которая свидетельствовала о том, что он удачлив, остроумен и критически относится к превратностям судьбы. В свои пятьдесят лет он выглядел моложаво.
Торговля, отнимая большую часть времени, не мешала Булату вести домашнее хозяйство. Он хорошо знал кузнечное дело и знал толк в дереве. Так было заведено у них в семье.
Булат подошел к строящемуся дому. Осенью сделали погреб и закончили помещение первого этажа из жженого кирпича. Летом предстоит завершить строительство дома. Оранжевые очищенные сосновые бревна были аккуратно сложены у стены. Перед укладкой дома их обрабатывают специальным дегтевым составом. Свежесрубленные стволы сосен, с корявой оранжево-коричневой в бурых пятнах корой только обрабатывались. Булат прошел к этим бревнам, наклонился, поднял сосновый чурбак.
Булат прижал его двумя руками к носу, вдыхая свежий аромат. Дерево - это основной строительный материал для дома, для изготовления плота, лодки, инструментов и домашней посуды. Булат умело, с увлечением мастерил кухонную посуду - ложки, поварешки, тарелки и тостаганы, большие чаши, коромысла, а также музыкальные инструменты. Еще будучи мальчиком, он помогал деду, а потом отцу. Главное, а это он помнил с детства, нужно было знать, какие породы деревьев можно использовать. Особенно это касалось кухонной посуды. Пользуясь посудой незнакомой древесины, можно навредить себе. Для посуды хороши - тополь, сосна, ветла.
Женился Булат поздно. Жену привез из Казани. Знатному татарину жениться непросто. Где он сможет познакомиться с девушкой его сословия? Все девушки сидят дома, занимаются рукоделием. Так заведено исстари! Если же выходят в гости, то встречаются за столом женщины только с женщинами, а мужчины с мужчинами. Согласно поговорке - татарскую женщину или девушку не увидишь, только услышишь: пройдет мимо парня, прикрытая шалью, звеня серьгами и браслетами.
Такое мнение бытовало среди татарских мужчин. Ходили парни кругами вокруг дома девушки в надежде, что выглянет она когда-нибудь из окна. Даже песня была сложена:

Тэрэзэсе, тэрэзэсе!
Кутэрелми пэрдэсе!
Тэрэзэсен ашып куйды,
Бер рахимле бэндэсе!

Ой, окошко, ой, окошко!
Занавешено навек!
Распахнул его широко
Некий добрый человек!

Намного проще было знакомиться с девушками из казахских аулов. Казашки не закрывают лиц. Могут свободно улыбаться и разговаривать с мужчинами. А на лицо все казашки румяные, здоровые. Все потому, что большую часть времени проводят на чистом воздухе.
После мороза домашнее тепло казалось уютнее. На кухне копошилась Турсун-Гайша - жена Жапека. Она готовила утренний завтрак, подавала к столу жена Булата - Хусни-Мастюра.
Булат взглянул на печь и, как всегда он это делал, - на самый нижний кирпич в центре очага. Привычка - смотреть, на месте ли кирпич,- появилась с тех пор, как при строительстве дома он замуровал под печь золотые монеты с изображением Петра Первого. Опасное время вынудило так сделать. Никого в тайну не посвящал.
Но однажды Булат сказал жене и старшему сыну:
- Мастюра, Карим! Если со мной что-нибудь случится (астахфирулла! тэубэ! - не приведи Господь!), то помните, что при разборке этого дома должен присутствовать кто-то из близких. Я спрятал здесь золото! Точное место скажу позже.
Дом, хоть и небольшой с виду, но был построен прочно. Ломать печь и доставать золото пока не имело надобности. Так и проходило время.
- Это самый легкий наш завтрак - куймак, - Хусни-Мастюра показывала Турсун-Гайше способ приготовления оладий.
- Как видно, сегодня не будет торгов, - сказал Булат, взглянув в сторону менового двора на острове. Теперь, когда Иртыш и его приток покрылись льдом, люди из военной крепости и окрестностей добирались на меновой двор на санях, огибая проруби в реке. Сегодня из-за жестокого мороза людей на улице не было. Приезжие бухарские, ташкентские и кашгарские купцы боялись студеной погоды.
- Посижу дома с детьми, - сказал Булат Хусни-Мастюре, готовившей обед. Хусни-Мастюра прошла в комнату слуг, чтобы оттуда спуститься в подвал, где хранились продукты. Огромные куски льда лежали там, создавая холод. Чтобы лед долго не таял, сверху посыпали песком.
Когда Хусни-Мастюра поднималась наверх, то глянула в окно. Ее внимание приковала стая ворон, неизвестно откуда прилетевшая. Вороны, а их было около сорока, одновременно сели на забор дома, покаркали и тут же улетели прочь. Хусни-Мастюра вздрогнула.
- Уй, Алла! - вскрикнула она. "Не к добру", - следом промелькнула тревожная мысль.
Но заглянув в комнату, успокоилась. Булат, удобно обложенный подушками, сидел на ковре и рассказывал детям истории. Будучи от природы основательным, он любил точность и порядок, потому и рассказы свои начинал издалека.
- Булгары - наши праотцы. В наши дни только у казахов сохранились булгарские и древние татарские имена - а также само слово, булгар, что означает у них - тонко выделанная кожа. Казахи поют, (а песне более семисот лет):

Аягыма кийгенiм булгары етik, саулемай
Табанымнан барадау ызгар отiп, саулемай
Жаксы болсан келерсiн судан отiп, саулемай
Жаман болсан кетерсiн суга кетiп, саулемай!

На ногах булгарские сапожки, светик мой,
Стынут от мороза мои ножки, светик мой.
Если мил, то реку перейдешь, светик мой!
А немил - уйдешь под воду, светик мой!

- Семьсот лет? - удивился Карим.
Булат встал, подошел к столу, на котором стояла деревянная шкатулка. Он бережно достал металлическую игрушку, изображавшую верблюда.
- Как вы думаете, что это? - спросил он ребят.
- Игрушка, - ответил десятилетний Карим.
- Нет, это замок на дверь, ему пятьсот лет, - сказал, улыбаясь, Булат.
- Правда?! - в глазах Карима и девочек были удивление и восторг. Пятьсот лет и семьсот лет казались им неисчислимым временем.
- А вот вам ключи! Попробуйте открыть замок, - Булат передал детям три длинных больших ключа и стал наблюдать. Первым взял замок Карим, он был старшим, девочки безропотно молчали, но в глазах и в движениях их читалось нетерпение. Карим долго крутил замок, пытаясь всунуть ключ в скважину, но напрасно. Затем он неохотно передал устройство сестренке Джихэнэ-Фруз. Джихэнэ-Фруз и Джихэн-Бикэ только подержали в руках замок. Неприлично показывать свое умение после неудачи старшего брата.
- Да, тут не так просто, - Булат взял замок из рук Джихэн-Бикэ. - Эта замочная скважина ложная, для отвода глаз. Нужно сделать вот так - Булат повернул изображение верблюда и ввернул ключ, так что замок раздвоился, но еще не поддавался. Затем используя один за другим еще два ключа, Булат открыл замок.
- Теперь повторите за мной. Повторить сложно. Настолько мудреный замок. Вот были древние мастера!- сказал Булат с гордостью. - А торговлей заниматься булгарам сам Бог велел, так как жили в удобном для этого месте, на великой реке Ак Идэл.
Отметив удовлетворение и интерес во взглядах детей, Булат продолжал:
- Но пришло горе к булгарам. Аксак Тимур разорил и сжег дотла все города, - тут на лицах сына и дочерей появилась тень озабоченности. Дети проникновенно слушали его рассказы. Булат продолжал: - Тогда Алтун-бек и Алим-бек - сыновья Абдуллы-хана - булгарского правителя, пошли к верховьям Ак Идэл, и построили новый город - Казань. Так появилось Казанское ханство… Да, история татар длиннее длин рек, на которых они жили…
- За ними следовали следующие казанские ханы - Махмуд-хан, Мамтяк-хан, Халил-хан, Ибрагим-хан, Мухаммед-Амин-хан, Мамук-хан, Абдул-Латиф-хан, - тут Булат сделал многозначительную паузу, и затем продолжил - Сахиб-Гирей-хан, Сафа-Гирей-хан, Шейх-Али-хан, Утамыш-хан, наконец Ядикэр-хан.
Булат серьезно взглянул на сына.
- Карим, ты должен заучить их имена наизусть! - сказал Булат строгим голосом. Сын, Мухаммед-Карим , кивнул в знак согласия.
- А мы? - спросила младшая Джихэн-Бикэ.
- Молчи! - сказала ей Джихэнэ-Фруз, потянув за рукав платья. Она понимала, что отца нельзя переспрашивать. Но отец почему-то рассмеялся и сказал, обращаясь к обеим дочерям:
- Вы тоже должны заучить их имена. - Немного помолчав, он продолжал:
- Я сам родился в Казани. На реках Ак Идэл и Сары Идэл прошло мое детство. Когда подрос, мой отец построил дом в Тобольске, на реке Тобол. Там я прожил пять лет. А затем переселился сюда, на Иртыш. Сколько рек - Ак Идэл, Сары Идэл, Тобол, Иртыш… Когда мы приехали сюда с русской военной экспедицией, здесь были только развалины старинных калмыцких монастырей, а кругом лес. Военные строили крепость… Шесть русских купцов и я, седьмой, построили здесь семь палат.
Булат задумался, затем продолжил:
- В Казани остались у меня три сестры - Маги-Адиба, Шами-Галия и Биби-Халида. А также есть у меня младший брат - Бек-Булат. Он ровесник тебе - Карим! Его мать, Биби-Камар, чуть старше меня. Жив еще ваш дед - Исмагил. Ему, Алла буюрса, (Бог даст) будет восемьдесят лет, еще крепкий старик, Аллага шукур! (Благодарность Всевышнему!) Наше семя крепкое. Мы живем долго, так как трудолюбивые и не боимся никакой работы! Бисмилла иррахмани иррахим! В последний мой приезд отец говорил мне: "Симийгэ барам, нимирэлэрни курэм дип уйлагам. Эли, Алла буюрса, Симийнi курэрмиз! ( В Симий, думал, съезжу, внуков повидаю. Еще Бог даст, повидаем Симий!)
Дети любили отца, но Булат так редко бывал дома. Вдруг отец неожиданно крикнул матери:
- Мастюра, готовьте пельмени в дорогу, через пять дней поедем в Ирбит.
- "Вороны! Вот она нехорошая весть!" - вздрогнула Хусни-Мастюра.
Карим расстроился, теперь отец уедет надолго. А вот девочки обрадовались.
- А что ты мне привезешь оттуда? - спросила младшая Джихэн-Бикэ. Старшая Джихэнэ-Фруз напряглась и хотела одернуть младшую, но не стала. Отец не замечал, как вольно ведет себя младшая сестренка. Даже наоборот, он смеялся и радовался ее глупостям.
- Хочу красивое красное платье из парчи (кызыл мирра кулмэгi) и красные ичиги с золотыми узорами! - сказала кокетливо Джихэн-Бикэ.
- Ух, ты! У мамы твоей нет такого платья! Ну, хорошо, если встречу, то куплю! А тебе? - Булат обратился к старшей.
- Что вы сами решите купить, то и купите, - сказала скромно Джихэнэ-Фруз, потупив взор. Так ее учила мать. Но потом не выдержала: - Маленькое золотое зеркальце с узорами и золотую расческу.
- Ну, хорошо! И все? - спросил отец, удивляясь, как заметно выросла старшая дочь.
Сообщение отца о поездке на Ирбитскую ярмарку нарушило спокойствие в доме. Теперь все бегали и суетились - готовили Булата в дорогу. К вечеру вся семья, включая Булата и детей, сидели за столом и лепили пельмени. За этим занятием Булат обычно рассказывал о своих поездках в Ирбит.
- Ырбыт, Ырбыт, ул ни? (Ирбит, Ирбит, что это такое?) - спросила непосредственная Джихэн-Бикэ, сложив ладошки вверх и тряся ими. Так она требовала точного объяснения.
- Все домашние хотели бы увидеть, даже мама не видела. Это город. Туда ездят только мужчины. Я вырасту и поеду туда и привезу тебе все, что ты захочешь, - сказал серьезно Карим.
- И мне привезешь? - Джихэнэ-Фруз покраснела. Ей всегда было сложно заговорить.
- И тебе тоже. Парчовые колпаки, вышитые золотом. Желтые, красные и зеленые туфли, обшитые золотом и серебром, - сказал Карим.
- А мэржан (коралловые бусы) привезешь? А серьги? - спросила Джихэн-Бикэ.
- И мэржан, и серьги, и все-все-все! - так отвечал девочкам Карим. Этот разговор обычно тянулся долго. Девочки перечисляли товары, а Карим им утвердительно отвечал.
- Да вы больше меня знаете про товар, - удивлялся осведомленности своих детей Булат и поглядывал уважительно на жену, которая в длинные зимние вечера просвещала детей.
Слепленные пельмени выставили в сени, где они тут же заледенели. Булат брал в дорогу целый мешок замороженных пельменей. Удобно готовить в дороге.
Вскоре Булат уехал. Товар везли на пяти грузовых санях, в каждые были впряжены двенадцать лошадей. С ним поехали и другие купцы.

Прошло больше двух с половиной лун. Хусни-Мастюра волновалась. Он должен был вернуться домой.
- "Вдруг ограбили и убили…Много случаев было, когда нападали на караваны и казахи, и башкиры…и другие разбойники. Может, уехал из Ирбита в Казань и Москву или в Троицк…Неспроста прилетали вороны," - тревожные мысли преследовали Хусни-Мастюру. Она каждый вечер раскладывала для гадания сорок один боб.
- Ну как, едет эткей? - спрашивала маленькая Джихэн-Бикэ, а Карим молча с тревогой наблюдал за гаданием.
- Куисканы… лэпелдэп тур… килялми. (Хочет вернуться, но колеблется), - отвечала неопределенно мать.
Через три с половиной луны, когда стояли жестокие морозы, Хусни-Мастюра услышала знакомый серебряный перезвон колокольчиков. На этот раз у ней не было сомнения, она подбежала к окну, у ворот остановились сани, запряженные лошадьми в четыре ряда по три. Радостная и счастливая она подбежала к печи, чтобы поставить чай и на скорую руку приготовить горячее.
В дверь вошел Гэбдулла. Его лицо полностью было покрыто инеем - волосы, брови, ресницы. Гэбдулла потер посиневшими от мороза руками обросшую и заледенелую бороду. Из-под пушистых белых ресниц смотрели грустные синие глаза. Обрадованная Хусни-Мастюра, полуприкрыв лицо, выбежала на улицу, но Булата не было видно.
- Где мой господин? - спросила Хусни-Мастюра приказчика. За ней забежал в дом полураздетый Карим.
- Он скоро приедет, - Гэбдулла виновато переминал в руке белую шапку из шкуры волка-сибиряка (сыбыр ак каскыр тумагы), затем опустил глаза.
- Почему вы разделились? Ведь это опасно! - нервничала Хусни-Мастюра.
Прошла еще одна луна. Хусни-Мастюра каждый день выглядывала в окно или выходила на высокий берег реки, здесь хорошо проглядывалась дорога от крепости.
Однажды, когда лед на Иртыше тронулся, Хусни-Мастюра полоскала белье. После полоскания она нюхала белье. Если запах мыла оставался в ткани, то вновь опускала прополощенное в мерзлую воду. Руки заледенели. Пронзительная боль сковывала пальцы, она растирала их и таким образом согревала. С ледяной горы медленно спускался к реке Карим.
- Эткей килде! (Отец приехал!) - сказал Карим. Вид у него был грустный.
Взволнованная и радостная Хусни-Мастюра бросила белье и побежала в сторону дома.
- Энкей! Подожди! Не беги! - крикнул необычным голосом сын. Казалось, он сейчас зарыдает.
- Что случилось, почему? - встревожилась Хусни-Мастюра. Мухаммед-Карим молчал, он не мог говорить, затем, пересилив себя, простонал:
- Эткей женился, он привез вторую жену…
Сказав это Карим бросился к матери в объятия и громко зарыдал во весь голос.
- Не может быть! - вскрикнула с болью в голосе Хусни-Мастюра. Карим зарыдал еще сильнее. Она обняла сына. Где-то в груди образовался тяжелый, болезненный ком, словно сердце сжалось и скрючилось, как ее заледеневшие кулачки.
Дул холодный весенний ветер с верховьев реки.
- Оу, Худайем! (О мой Бог!) - Хусни-Мастюра, молясь про себя, закрыла глаза в надежде, что к ней придет облегчение. Но боль в сердце не проходила.
- Оу, Тэнгрэ! - взмолилась она и взглядом, полным надежды, взглянула вверх, в небесную синь. В синем небе бежали белые пушистые облака в сторону севера…
Она опустила полный горечи взгляд - в синей реке плыли белые полупрозрачные льдины. Ледоход на реке, о котором она мечтала в унылые, долгие зимние вечера, был на исходе и не радовал…
Куски льда кое-где еще отламывались от основной массы, бились друг о друга и, опускаясь в воду, медленно уплывали вниз по течению. Хусни-Мастюре хотелось броситься в холодную реку и, превратившись в белый мерзлый лед, уплыть далеко-далеко на север. Слезы не шли из глаз. За нее плакал сын, так долго ждавший отца…
Вторую жену Булата звали Хэдия-Бану. Ей было уже пятнадцать лет. В двадцать она родила сына, назвали его - Мухаммед-Вали.

Торговля в Семипалатной процветала. Азиаты - купцы из Кульджи, Бухары, Ташкента и Джунгарского ханства привозили с собой - рис (сарачинское пшено), бязь, парчу, ткань из бумаги пряденой и хлопчатой, шкуры волков, лисиц и соболя, серебро в ямбах, сухофрукты.
С российской же стороны купечество приезжают разных городов, а особливо из Казани, Тобольска, Тюмени, Тары, Курска и Оренбурга. И с российской товары отпускаются: сахар, выдры и бобры немецкие, и многие шелковые и ситцевые товары, кожи красные и черные, сукна, маржан (коралл), воск, оловянная посуда и медная, железные котлы, капканы, ножи и топоры, - сообщал Иван Андреев, много лет проживший на Иртыше.
Торговля в Семипалатной шла с самого основания крепости, но больший размах получила с тех пор, когда к меновой торговле были привлечены казахские роды.
"В крепости сей, хотя с начала заведения оной, с 1718 года, и были с азиатскими народами торги; для чего и содержались сначала смотрители, а напоследок с 1754 году таможенные комиссары, но торги бывали недостаточны, почему и пошлинных сумм собиралось мало, и отсылались оные в Сибирскую губернию в Тобольск. А с воспоследования о таможнях в 1754 году штатов, учреждены пограничные таможни, но торги и пошлины по 1764 год были по тому же весьма не достаточны. А с того времени по привлечению к сему торгу народа киргис-кайсацкого уже довольно начали приходить в свою силу",- писал Иван Андреев.
"В двух верстах от маяка лежит место, определенное для мены товаров на Иртыше с Азиатскими и Киргизскими (казахскими) купцами, пред оным должно переезжать чрез крутой и каменистый ручей, никакого наименования не имеющий. Меновое место состоит в нескольких деревянных домиках или лавках, разделенных на ряды, обнесенных рогатками и рвом. Сии лавки определены частию приходящих с караванами Бухарцев. В сем месте через Иртыш находится переезд, а на другой стороне построено несколько изб, для нужной остановки Киргизских (казахских) купцов"
, - засвидетельствовал П. Паллас в 1770 году.

На меновом дворе, находившемся в четырехстах саженях от Семипалатной, можно было узнать последние новости. Купцы, приезжавшие и с севера и с юга, передавали их друг другу. Так Булату сообщили: опасным стал торговый путь в Джунгарию (Зунгор жерi). Это его беспокоило, ведь большую часть пушнины он поставлял с тех краев. Многие купцы, вернувшиеся с юга, лишились своих коней и верблюдов. В южных краях Джунгарии, ближе к китайской границе, насильно отбирали коней. Наряду с этим многие именитые казахские султаны выгодно сбывали китайцам табуны лошадей.
Было жаркое лето. Однажды торговцы, находившиеся на меновом дворе, увидели странную картину - к Семипалатной с южной стороны города тянулся длинный караван людей на верблюдах и лошадях, с навьюченным скарбом. Двигался караван слишком спешно, словно за ним гнались преследователи. Торговля была приостановлена. Крепостные казаки, охранявшие меновый двор, были вызваны в воинскую крепость. Выяснилось, что это бежали от преследования цинских войск калмыки. Они спешили в Семипалатную просить убежища.
Когда Булат выехал из менового двора, то увидел, как по песчаной улице, поднимая столбы пыли, скакали отставшие калмыки.
- Булат-бай! - закричал мужчина в оборванной козьей шкуре и, спрыгнув с коня, побежал в сторону Булата. Он тут же упал на колени перед ним, протягивая руки.
Булат изумленно смотрел на пыльное, смуглое лицо калмыка, не понимая, кто бы это мог быть. Невдалеке на трех конях по двое, держась друг за друга, сидели голые по пояс дети, их одежды из шкур были плотно привязаны к поясам. Они остановились в пяти шагах от мужчины. Женщина в вылинявшем платье, с изодранным рукавом, следовавшая за детьми, также придержала коня и, глянув на Булата сквозь продолговатые щелочки глаз, тут же покорно опустила голову. На голове ее была выцветшая красная шапка с галуном, отороченная мехом черного ягненка.
Глубокие поперечные морщины на переносице и вокруг глаз незнакомца напоминали кого-то из прошлых встреч. Черные искрящиеся глаза смотрели с мольбой и страхом. Булат задумался, затем вымолвил удивленно:
- Кто ты?! Что нужно тебе?
- Булат-бай, это я, Айкун - шаман из племени телеут, - сказал калмык, задыхаясь.
- Айкун - шаман и прорицатель! - вспомнил Булат. Когда-то смоляные на вид волосы Айкуна теперь побелели и, спутавшись на макушке, придавали ему старческий вид. Лицо его осунулось, и на щеках и подбородке небольшими пучками седых волос торчала бородка. Лишь горящие раскосые глаза Айкуна по-прежнему сверкнули, когда Булат узнал телеута.
- Да, да! О небеса! Вы узнали меня! Ради Создателя помогите нам! Булат мырза, я надеялся увидеть вас! Я вас мигом признал! Вы не изменились, такой же молодой! Я знал, что вы здесь, в Семипалатной! Потому и стремился сюда. У меня дети… Нас преследуют ханзю. Мы бежали с торгоутами. Многие из нашего аула остались по дороге. В Джунгарии истребляют всех… - Айкун, из-за недостатка двух передних зубов, теперь шепелявил и при волнении больше прежнего изгибал шею. Он говорил быстро, испуганно, оглядываясь назад.
Булат задумался на миг. Затем сказал:
- Сколько вас человек?
- Вот мы все перед вами. Нас два по четыре! - сказал Айкун, боясь поднять глаза и увидеть в глазах Булата отказ.
- Хорошо, следуйте за мной, - Булат раздумывал, куда бы пристроить беженцев, затем, вспомнив про Байжигита, добавил: - Я устрою вас в аул жансары. Люди они гостеприимные. Будешь выполнять любую работу.
- Да, уважаемый Булат, дай вам Бог здоровья и процветания. О Владыка Тенгре Кайра Кан, пришел тот день! Не оставил ты нас в беде! Нашел нам спасителя! - Айкун плакал от счастья. Измученные дорогой дети радостно и легко вздохнули. Они спрыгнули с седел и, весело подталкивая друг друга, повели коней на поводу. Айкун грозно глянул на детей, те притихли и уже до самого дома Булата шли молча.
Торгоуты, бежавшие из Джунгарии, некоторое время содержались в крепости. После подписания ими аманатов (клятвы) на верность российскому престолу, их переправляли в другие крепости и форпосты.
В скором времени Булат пристроил Айкуна с семьей в аул Байжигита, где они выполняли самую черную работу. Позже, когда стало известно о прорицательских способностях Айкуна, именитые казахи стали приглашать его для гадания и лечения детей.
Почти каждый день стали появляться в Семипалатной беженцы из Джунгарии. Особенно запомнилось жителям Семипалатной, как в сопровождении вооруженных казахских батыров привезли в крепость Амурсану, джунгарского князя.
- За то, что его спрятали в степи и затем препроводили в Семипалатную, он подарил своему спасителю дорогой камзол с плеча. Я сам видел камзол, обшитый камчатским бобром, ткань из китайской золотой парчи. Его с гордостью надел на себя Умир, - так долгое время любил рассказывать Гэбдулла, показывая, как надувал щеки Умир.
Вскоре Амурсану переправили в Тобольск. Теперь прибывавших беженцев из Джунгарии поначалу отправляли в крепость, где брались с них аманаты, а затем препровождали в Тобольск.
Как-то встревоженный Гэбдулла принес домой следующую весть:
- Булат-бай, аул жансары в спешке съехал с ежегодного джайляу. Разъездные команды сообщили - здесь завтра-послезавтра появятся ханзю на плотах. Их три тысячи воинов. Они ищут тело калмыцкого князя Амурсаны. Думают, что он утонул! - сказал Гэбдулла.
Не успел Булат повести бровью, как, причитая, забежали в дом Хэдия-Бану и Турсун-Гайша. Они ходили к реке полоскать белье. Держа двумя руками медный таз, полный стираного белья, забыв прикрыть свое лицо, испуганная Хэдия-Бану громко сказала:
- Су буенда… су буенда…( у реки…)
- Ниэрсэ булды? (Что случилось?) - спросил Булат. По ужасу на лице жены он понял, что китайцы уже здесь.
- Уй, Алла! Шундый куп кiшi! Гэскэрлэр! Таяклары кулында! (Боже мой! Столько людей! Солдаты! С палками в руках!) - запричитала младшая жена.
- Плохи наши дела. Закройте наглухо ставни! Спустите в погреб товар! Закройте ворота на бревно! - дал команду слугам Булат.
- Плохо прополоскали белье, теперь оно будет пахнуть мылом! - сказала расстроенная Хэдия-Бану Турсун-Гайше. Хусни-Мастюра, будучи старшей в семье, обычно придиралась к работе младшей жены. Булат, услышав слова Хадии, строго сверкнул глазами. Женщины притихли.
Жапек и несколько парней казахов несли большой бороне (бревно) для закрытия ворот. Вскоре в доме все затихли, и только мужчины, поднявшись на чердак, следили за передвижением людей на острове.
Караул крепостных казаков, численностью в пятнадцать человек, вышедший навстречу китайцам, после недолгих разговоров вернулся в крепость. Это немного успокоило Булата. Булат с Гэбдуллой поехали в крепость узнать о положении дел. Как выяснилось, военных действий не ожидается. Китайцы просят им выдать тело Амурсаны.
В Семипалатной весть о китайцах пронеслась стрелой. Где-то к вечеру на левом берегу реки копошилось множество людей, укреплявших свои плоты. Почти каждый воин имел при себе длинный шест, которым шарил по дну в поисках тела калмыцкого князя. Невиданное множество людей обшаривали каждую пядь дна, каждый аршин земли. Казалось, не остался без внимания ни один куст, ни одно дерево на острове и в прибрежных лесах.
Воины Поднебесной стояли на острове у Семипалатной около трех недель. Дальше плыть им запретило русское командование. Получив команду возвращаться, китайцы развернули свои плоты и, преодолевая течение, не спеша уплыли обратно. Об их присутствии на острове еще долго напоминали вытоптанная трава, сломанные кусты, поваленные деревья и поляны с многочисленными затушенными кострами.

Гибель Джунгарского ханства по-своему сказалась на развитии Семипалатной. Селение росло на глазах. Развертывалась торговля с казахскими родами. Теперь на долгие годы восстановился мир в этих краях. Малоимущие казахи оседали в Семипалатной, навсегда прощаясь с кочевой жизнью. Спустя двадцать лет крепость стала именоваться городом. Наряду с Семипалатной росли другие крепости и постепенно превращались в города.
В эти же годы правители трех жузов Казахского ханства подписали соглашение о переходе в подданство Российской империи. Добровольное присоединение к России не было единым. Старейшины двенадцати абаков (родов) племени керей перешли в подданство Китайской империи. Они откочевали на обезлюдевшую территорию, к истокам Иртыша. Этот шаг их старейшины объясняли тем, что хотят вернуться на землю предков - Алтай. Абак-кереи еще держали в памяти то время, когда плодородные земли Черного Иртыша до нашествия джунгар, а это более двухсот лет назад, принадлежали им. Также старейшины и знать абак-кереев прельстились условиями, предложенными китайскими правителями. Казахские роды могли пользоваться пастбищами Алтая, не платя налогов. Казахи должны были поставлять только коней для нужд китайских дружин.
Кочевья свои перенесли на юго-восток племена уак. Байжигит с аулом жансары переехали к озеру Нор-Зайсан.

Семипалатная разрасталась. Торговля с казахскими родами усилила приток людей в город. Дома росли вдоль реки, образуя улицы. Теперь по песчаным улицам можно было увидеть вереницы повозок. На весь город приходилось семь татарских мечетей и одна православная церковь. Город делился на четыре слободки - административная; русская; самая многочисленная и одна из первых - татарская; и растущая на глазах - казахская.
Старший сын и дочери Булата давно обзавелись семьями, только младший сын - Мухаммед-Вали - не был пристроен.
- И-ий, Хадия, балан утыздан узгачь уйляндирирга кирэк! (Эх, Хадия, твоему сыну уже за тридцать! Надо его женить!) - сказала Хусни-Мастюра. - Мухаммед-Каримнiн дусларыннан сура эле. Ничек матур казак кизляри юрэ.. (Спроси друзей Мухаммед-Карима. Красивых девушек-казашек много!)
- Да, женить бы мне младшего, тогда я был бы спокоен, - говорил Булат, ему было за восемьдесят. - Мой покойный отец, Исмагил, тоже волновался, пока не женил Бек-Булата, а вот теперь и мой пришел черед. Все повторяется - биегэ туган кон кулынгада туа (день, рожденный для кобылы, родится и для жеребенка!). Жизнь течет как река. У истоков бурлит и пенится, затем, сливаясь с другими реками, образует опасные водовороты, какое-то время протекает спокойно, даже не видно течения, а порой стоит на месте, образуя озеро, потом снова спешит к неизведанному, но вспять реку не повернуть…

Шара-Сумэ, (г. Алтай) Китай, 1938 г.

Немногословный и молчаливый Гумар казался порой угрюмым и злым. У него была интересная внешность - прямой тонкий нос, большие карие глаза, красивые губы, несмотря на возраст, без единой сединки темные волосы, высокий рост. Женщины заглядывались на него. Но он производил впечатление человека, добровольно отказавшегося от сиюминутных радостей. Казалось, его гложет тайная печаль. Только маленькая Фаукей всегда вызывала его расположение. Увидев дочь, он моментально менялся, глаза округлялись и становились добрыми и беззащитными, губы раскрывались в улыбке, показывая ряд здоровых зубов.
- Кил, алтыным (Иди, моя золотая!)! - улыбаясь, протягивал Гумар к ней руки.
Зайнаб часто думала, что его угрюмый вид был, скорее всего, защитной маской, которая скрывала его подлинную благородную душу и тонкий ум.
- Гумар похож на старинные татарские дома - фасадом внутрь, - так шутил приятель Гумара, покойный Александр Павлов, бывший белогвардейский офицер, кадровик. Затем он добавлял: - Идешь по татарской слободке, смотришь на дом - с виду простой, неприметный. Дом как дом. А зайдешь внутрь, во двор, а там тебе и колонна!.. и мансарда!.. и великолепная парадная!
В Алтае все мужчины и подростки ловили рыбу в Кране, на жучка или мух. Стоило только забросить удочку и попытаться повторить заброс, глядь, а на удочке уже болтается какая-нибудь рыбка! Но Гумар только свысока поглядывал на рыбаков и рыбачить уезжал на коне, к нижнему течению реки, спокойному, на километров пятнадцать-двадцать к западу, от Шара-Сумэ. Там он сидел недвижно часами, уставясь в бездонную глубь синей реки. Вечером же он привозил домой с десяток больших рыб, язей (ак кайран). Эта необычная на вкус рыба водилась только в глубокой и спокойной воде. Часть рыбы Зайнаб солила и коптила, а из остальной пекла бэлеш (пирог) с рисом и луком, иногда вместо риса добавляла картошку.
Всю домашнюю работу Гумар вел сам. Умело и быстро складывал дрова, сортируя их по размерам, топил печь. Уложенные специальной кладкой дрова стояли в геометрическом порядке. Гости восхищались, необыкновенной чистотой и порядком во дворе и в доме.
- Эттэ, какие красивые у тебя пельмени! - часто говорила дочь Сания, когда вся семья садилась за стол лепить пельмени. Она старалась, но по мастерству лепки пельменей с отцом могла состязаться только мама.
Однажды Зайнаб приняла на работу молодого парня, казаха - колоть дрова. Гумар терпеливо объяснил ему и показал, как держать топоры - ай-балта и шоин-балта. Прошло некоторое время. Как-то со двора раздался вопль молодого парня. Зайнаб выбежала из дома. За парнем с палкой в руке бегал Гумар.
- Ай, ага! - кричал парень, убегая.
- Ах ты, бестолковый! Убирайся! - орал во весь голос, запыхавшийся Гумар. Впервые Зайнаб увидела Гумара вышедшим из душевного равновесия. Обычно спокойный и уравновешенный, Гумар не повышал голоса даже на детей. Правда, была у него одна характерная черта - часто предложения он начинал с ругательных слов - У-у акесiн!..
Как выяснилось позже, парень-слуга, не понял серьезности дела. Он, как пришлось, наколол поленья и сложил их в беспорядке. Причем весь двор был в щепках. Сам Гумар колол дрова настолько искусно и быстро, что после него не оставалось ни единой щепки.
Многие из близких запомнили день, когда Гумар пришел домой веселый и радостный. Он получил в консульстве СССР, советский паспорт под номером один. Красный паспорт с серпом и молотом на обложке обещал возможность возвращения на родину.
Соседи, друзья и родственники с необычайной радостью разглядывали советский паспорт. Давали ему корiмдiк (обычай давать деньги за смотрины).
- Булатов Гумар Мухаммед-Галиевич, 1877 года рождения, место рождения - Семипалатинск… - читал медленно по-русски Менкош.
Зайнаб, дети, а также соседи, словом все, кто видел его в тот день и после - просто не узнавали Гумара. Он повеселел, лицо засияло и посветлело, темные смородиновые глаза сверкали необычным огнем. Впервые за многие годы, взяв в руки татарскую гармонь-двухрядку, Гумар запел вместо грустных протяжных песен веселые частушки. А эту, по молодости, сочинил он сам:

"Айсулуым Маруся' -
Су буинда тал уся.
Тетяляри кится китсин,
Синлиляри тагы уся".

Луноликая Маруся!
Ивы у воды растут.
Тети замуж пусть уходят -
Сестреночки подрастут.

Зайнаб подумала, что в первые годы женитьбы, муж был таким, как сегодня, - веселым и заводным. Ей понравились его остроумные шутки, его глубокий и низкий голос, его песни. Революция, гражданская война, трагическая смерть любимого брата - Аубакира, продажа дома, безысходная бедность - сильно повлияли на душевное состояние Гумара. Видимо, он был предрасположен к душевной депрессии. Теперь же получение паспорта давало ему возможность с семьей вернуться в Усть-Каменогорск и Семипалатинск, где сохранились их дома с мебелью и домашним убранством. Зайнаб думалось, что Гумар снял с себя тяжелый груз воспоминаний. Светлой реальностью замаячила впереди надежда на возвращение.
Вся семья собралась за столом - Гумар с двухрядкой, Сания-Яйя взяла в руки гитару, восьмилетний Менли-Бай мандолину. "Каз канаты" (Гусиное крыло) - старинная татарская песня. Исполнялась всей семьей. Она и грустная, она же и веселая, как сама жизнь:


Каз канаты кат кат була,
Ир канаты ат була.
Чит жирлэрдэ бик куп иорсэн,
Уз туганын ят була.

Каз канаты каури-каури,
Сэлэм язырга ярый.
Уйнамагачта, кулмэгэч
Бу донья нигэ ярый.

Каз канаты калам була,
Яза билгэн кешегэ.
Зифа буйын эрэм булмас
Кадерен билгэн кешегэ.

Крепкое крыло у гуся,
Конь - крыло мужчины, знай:
Долго будешь на чужбине -
Станет чуждым отчий край.

Острое перо у гуся,
Пиши письма, не ленись.
Без игры да без веселья
Пропади такая жизнь.

И перо послужит ручкой
Всем умеющим писать.
В стройном теле грех не ищет,
Кто умеет уважать.
Веселый припев в стиле частушки:

Каз канаты катканда,
Сызлып таннар атканда,
Ир жигитляр гулять итэ,
Узлэре мал тапканда.
Шуп шуп шумаган,
Кызлар битен юмаган,
Кызлар битен юар идэ,
Кумганда су булмаган.
Кумганда су булар идэ,
Энкей суга бармаган.
Энкей суга барар идэ,
Куянтэсе булмаган.
Куянтэсе булар идэ,
Эткей салып бирмэгэн,
Эткей салып бирэр идэ,
Базарда сауда булмаган.
Базарда сауда булар идэ,
Акчалары булмаган.
Шуп шуп шумаган,
Кызлар битэн юмаган …
Станет жестче перышко,
Блеснет в небе зорюшка.
Выйдут парни молодые
Искать свою долюшку.
Так, так, не ленись,
Девочки не мыли лиц.
Помыли бы личики -
Не было водички.
Кувшин не был бы пустой,
Пойди мама за водой.
Пошла б мама - ведра врозь,
Коромысла не нашлось.
Отыскали б наконец -
Не припас его отец.
Он припас бы, да товар
Не выносят на базар.
Товар был бы - так и что ж,
Денег сроду не найдешь.
Так, так, не ленись,
Девочки не мыли лиц.

Перевод Татьяны Васильченко

Еще долго будут петь за столом татарские, казахские и русские песни. Пели все. Больше всех звучали детские голоса Сании и Фаукей. Звонкие и мелодичные.
Радость отца - общая радость. Ни старшая дочь - Салима, ни Сания, ни Менкош, ни Фаузия не понимали в полной мере радости отца. Многое скрывалось от детей. Советский паспорт - вдруг раскрыл все затаенные мечты и растормошил горькие воспоминания. Гумар радовался, как ребенок.
На следующий день в полдень, идя к реке за водой, Зайнаб увидела Гумара. Он не заметил жены. Жестикулируя, он горячо говорил Фаукей:
- В этом доме остались золотые монеты, я на них куплю тебе красное парчовое платье, такое, как было у моей Жадыры-эбкей, а в волосы вплету золотые тилля (монеты). Куплю тебе красные сафьяновые туфли с золотыми узорами.
У Фаукей от радости загорелись большие черные-пречерные глаза, с алмазным блеском в уголках.
- Ха-ха-ха-ха, - от слов отца Фаукей захохотала так задорно и весело, словно зазвенела весенняя капель и побежали журча вешние ручейки. Она смеялась заразительно. Зайнаб невольно заулыбалась.
- Жадыра-эбкей, Жадыра-эбкей, ол кiм (это кто)? - спросила непосредственная Фаукей, сложив ладошки вверх и тряся ими. Так она требовала точного объяснения.
- Моя бабушка, - сказал, улыбаясь, Булат. Он умилялся повадками младшей дочери. - Я ее не видел, но мне часто о ней рассказывал мой отец - Мухаммед-Гали.
В это время у реки показался Менлибай-Менкош.
- Иди сюда, - позвал его отец.
Зайнаб же прошла к реке набрать воды. Когда она возвращалась, Менкош сидел рядом с отцом и Фаукей. Увидев Зайнаб, Гумар также позвал ее, что было не свойственно.
- Иди к нам, послушай, - улыбался Гумар. Удивленная Зайнаб медленно приблизилась к детям и мужу. То, что он рассказывал, она слышала однажды, много лет назад. Гумар продолжал:
- У моего деда Мухаммед-Вали Булатова было четыре жены. Моя бабушка, Жадыра Койбагар кызы, казашка, была первой женой. Отец ее был волостным найман-багалинской волости. Когда мой дед Мухаммед-Вали привез ее в Семипалатную, то многие купцы и их приказчики, а также их слуги и просто горожане выбежали на улицы, потому что стоял необычный шум - кричали и голосили радостно койбагарские джигиты, сопровождавшие свадебное шествие - так в старину оповещали приезд невесты, - начал Гумар. - Это было невиданное зрелище! Потому что впервые в самой Семипалатной брали в невесты девушку из знатного казахского рода. Из аула, как это тогда называли - "из степи" (даладан). Женщины с любопытством выглядывали из окон, открывая лица, забыв про стыд, так велико было их желание увидеть необычайно богатый наряд невесты.
- Жадыра-эбкей была в красном шелковом платье, обшитом золотым позументом, и в красном бархатном камзоле. На голове белый парчовый саукеле и прозрачная белая фата. Верх саукеле украшало перо красного гуся. Это такие длинные розовые перья. Таких гусей теперь не встретишь, вымерли. По центру саукеле был обшит соболем, на котором сверкал красный прозрачный самородок - рубин размером с большое соколиное яйцо! На белой парче саукеле были прошиты серебром узоры мюиз (узоры, изображающие рога архаров), а внизу спадали на лоб жемчужные и серебряные украшения. В две длинные черные косы ее были вплетены снизу царские золотые монеты (акпатша алтын тиллясi).
- Жадыра-эбкей сидела на белом аргамаке. Это дорогие лошади иноходцы. Сейчас одна такая лошадь имеется у Мамыт-бая, здесь, в Алтае, но у него седая (бозы), а представьте себе белого аргамака (акбозы ат), это большая редкость. На передних двух ногах аргамака, на верхней части копыт, надето по одному золотому браслету толщиной в два пальца, - тут Гумар сложил два пальца, показывая толщину браслетов. - Девять по девять джигитов на отборных конях охраняли богатый караван невесты. Девять по девять было приданого невесты. Девять тюков разных вещей, девять ковров, девять по девять тулупов из пушнины и шкур домашних животных - девять соболиных, девять лисьих, девять ондатровых, девять конских, девять козлиных, девять овчинных, девять чапанов из бархата, обшитых золотыми и серебряными нитями, девять одеял из верблюжьего пуха, девять подушек из лебяжьего пуха, - девять по девять было вещей.
- Девять деревянных сундуков, инкрустированных костью и серебром. В старину бывали умельцы по кости, которые из челюстей верблюдов, рогов архаров, ребер баранов вырезали украшения для лицевой части сундуков и кроватей. Сундуки ставились один на другой, образуя пирамиду, а когда были пустые, то входили один в другой, как русские матрешки. В сундуках были все ее дорогие одежды.
- Самые ценные были последних два сундука - серебряный и золотой. В серебряном были - тогыз джамбы тайтуяк (девять серебряных слитков-ямбов размером с копыто годовалой лошади), тогыз джамбы койтуяк (девять серебряных слитков-ямбов размером с копытце годовалого барана), девять браслетов, девять колец, девять пар серег - тоже девять по девять было серебряных украшений. А в золотом - девять по девять было золотых украшений - колец, браслетов, серег, тилля (монет)… Так в старину выдавали замуж богатых казахских невест… Девять по девять - это самое дорогое приданое.
- Мой прадед Темир-Булат дал своему куда (свату) Койбагару за Жадыру-эбкей богатый калым, который был равен стоимости самого дорогого калыма - девяти по девять кобыл. Это казахский обычай…
- А согласно нашим традициям, Мухаммед-Вали бабай (дед), со дня помолвки посылал своей невесте подарки - наряды и украшения из золота, серебра, жемчугов и каменьев. А в день свадьбы по старинным татарским обычаям он послал в дом Койбагара кадку меда и кадку топленого коровьего масла, чтобы жизнь молодоженов была сладкой как мед, и сытной, как масло. Также мой бабай отправил невесте девять по девять отрезов разных тканей - девять китайского шелка, девять бязи, нанки, ситца, армяка, сукна, бухарского шелка; сверх того сахара; сорочинского пшена (гуруш); железных изделий; пушнины и многого-многого другого, в чем нуждались в казахском ауле.
Помню одно, отец рассказывал, как Жадыра-эбкей, его мать, сильно скучала по-своему Ак Мангдаю. Таково имя аргамака. Выйдя замуж, она должна была сидеть дома, закрывать лицо… привыкать к татарским обычаям… - глубоко вздохнул Гумар.
- А где эти богатства? - спросил взволнованно Менкош. На детей рассказ произвел впечатление. Гумар и Зайнаб жили бедно и рассказы про Жадыру-эбкей казались детям сказкой.
- Их нет давно. Последний раз я видел только сундуки. Они стояли в доме деда Мухаммед-Вали, в Семипалатинске - это такой город, я там родился. Один сундук меньше другого - девять сундуков. Это были ирбитские, татарские сундуки (ырбыт сандыгы), но инкрустированы они были казахскими умельцами - резчиками по кости и мастерами по серебру.
- Эттэ, а что за старинные сундуки у нас дома? - задал вопрос Менлибай.
- Два сундука - это приданое моей матери, Ямлихи. Серебряный она завещала мне, а золотой моему брату Аубакиру. Золотую облицовку снял сам Ауке, еще по молодости. После его смерти я взял сундучок себе на память о брате. Теперь храню там нужные мне инструменты и бритвы, - Гумар опять глубоко вздохнул.
Осторожная Зайнаб волновалась, слушая рассказ Гумара. Не стоило рассказывать детям о прошлом. И в то же время ей не хотелось прерывать мужа. Увлеченно и душевно говорил немногословный Гумар.
- Гаке, не торопитесь все рассказывать! - не сдержавшись, прошептала Зайнаб.
- Да, да, ты права! Менкош, Фаукей о том, что я рассказывал, лучше никому не говорить, хорошо? - сказал он детям.
- Хорошо, - сказали дети, не понимая, чего же на самом деле от них требуют родители.

Продолжение следует

Журнал "Простор"

 

HotLog
Hosted by uCoz